— Я-то видел, — подтвердил Корней, подумав, что искусствоведы народ нудный, но что иначе, наверное, нельзя, — но я-то — его юрист. И в данный момент исполняю просьбу клиента. Каприз, если хотите… И это — мое описание. Сам-то он… не слишком красноречив… Такие вот дела, Пал Сергеич.
— Знаю я эту публику, — заметил Пал Сергеич усмешливо, — крупные ценители, ничего не скажешь.
— Но каприз оплачиваемый, — мягко вставил Корней.
— Да бог с вами, какие тут оплаты! Я буду рад, если ваша контора еще раз меня когда-нибудь пригласит для серьезной экспертизы… А тут… Господи, да я вам сейчас могу назвать десяток авторов, у которых есть на полотнах обнаженная натура. Прежде всего Рубенса, Тициана… И что?.. Хотя, между прочим, есть нюанс… Вы говорите, она лежит спиной?
— Ну да, спиной, на правом боку — подтвердил Корней и аккуратно, почти слово в слово повторил описание. Не забыл про зеркало, удерживаемое херувимом. Он был к этому готов.
— Так. Работ, где натурщица лежит спиной, действительно немного…
Через несколько секунд безмолвного жевания губами последовало заявление:
— Первый, кто всплывает в памяти, — Веласкес!
— Веласкес? — Корней застыл у стола с трубкой у уха, пригвоздив ручкой к столу блокнот.
— Да, есть у него такая работа — «Венера перед зеркалом». Ну и еще… На всякий случай… Пусть все же просмотрит работы Рубенса. Все же… Я ведь сужу просто с ваших слов. Могли же вы что-то упустить…
— Да, конечно. Конечно. Пал Сергеич, я безмерно признателен.
— Вы мне звякните потом. Интересно просто — угадал или нет.
— Непременно, — бодро посулил Корней.
Вечером он приехал на Полянку в «Молодую гвардию». Чем-то этот книжный универмаг ему показался. Точнее — ему показалось, будто продавщицы, слоняющиеся вдоль стеллажей, не присматриваются тут особо пристально к его пальцам, листающим глянцевые альбомы. Не выказывают недовольства по поводу бесплодного листания.
Его, правда, сразу же разочаровали: у них не было альбомов Рубенса. С него Корней хотел начать.
Альбом Веласкеса он в нетерпении и досаде пролистал, промахнул бегло, отщипывая зараз страниц по двадцать. Потом взял себя в руки и занялся постраничным рассматриванием. Хватило его на минуту. Он снова перекинул с десяток страниц, проскочил целый период в творчестве мастера и замер. Перед ним был образец странной акварели с антресолей.
Ну да, это была обнаженная молодая женщина, лежащая на боку спиной к зрителю на широком ложе, на атласном покрывале. Она и впрямь лежала на правом боку и, опираясь на правый локоть, вглядывалась в широкое зеркало, которое услужливо предлагал ей пузатенький купидон с крылышками. Из глубины зеркала…
Корней ощутил прилив крови к лицу. Нет, в зеркале не отражалось ничего страшного: там лишь проступал весьма размытый и неясный, но, несомненно, женский лик. Обычное круглое женское лицо. И ясно было, что никакого иного смысла, помимо эротического, испанский мастер в образ Венеры не вкладывал. Никакой мистики. Никакой чертовщины. Просто обнаженная женщина.
Чувства, посещавшие его по выходе из магазина, были противоречивы. Где-то в глубине мерцала смутная удовлетворенность от исполненного замысла: ему казалось, что образец должен быть, и он не ошибался. Он видел его когда-то, и зрительная память оказалась верным помощником. В то же время основной итог поисков скорее смущал. Выходило, что неизвестный автор использовал в качестве образца полотно Веласкеса, но жуткое отражение в зеркале произвел по собственной инициативе, вероятно что-то подразумевая.
В субботу он с некоторым волнением отправился к двум часам учиться Новому Завету, заранее приготовив извинительную фразу. Предыдущее занятие, после которого намечалась встреча со специалистом по гонениям на ведьм, было пропущено.
Успел к перекличке. Момент был ответственный, но всегда чуть-чуть забавный. Фамилии не употреблялись. Присутствующие выкликались по именам, которые, как водится, часто повторялись. В группе обнаружилось три Виталия, три Ольги и аж пять Ирин. Хорошо было Корнею, Олегу, Карине или еще бородатому Аскольду, которые могли себя чувствовать яркими индивидуальностями. С тезками же, то есть с их наименованиями, приходилось использовать принцип, смахивающий на монархический.
Эльжбета скользила кончиком шариковой ручки по списку и торжественно возглашала:
— Ольга вторая… Ага… Ирина первая… Так… Ольга третья… Нет? А! Вот ты где! Так… Виталий… третий… Нет, третий! Я знаю, что ты первый, но ты у меня тут строчкой ниже… Так.
Корней ухмылялся, но, в сущности, готов был уважать это упорное стремление избегать фамилий. Ясно становилось, что по-другому невозможно вовсе.
