Последние фразы поизнеслись, кажется, с излишним напором, с оттенком вызова. Инга позволила себе выждать с ответом, лучилась улыбкой — лукавой и мягкой.
— У меня никаких противопоказаний нет, — сказала, наконец, — давай, если хочешь. А когда?
Корней вздохнул.
— Ну, получается, что нескоро. Через год примерно.
Инга теперь сама нашла и крепко сжала его кисть.
— Хорошо! А… какой это будет обряд? Православный?
— Католический. С органной музыкой.
— Я люблю оргáн!
Она гладила его руку, глядела пытливо. Корней, как ни странно, переживал теперь что-то, напоминающее легкую растерянность. Кажется, он не ожидал, что она так быстро согласится. Жена сказала очень мягко:
— Наверное, очень красивый обряд.
— Наверное, — согласился Корней. — Я, правда, никогда не видел.
Он снова встретил взгляд ее широко раскрытых глаз. Они всматривались в него необычайно пристально и напряженно. На мгновение возникло не совсем приятное ощущение, будто через них за ним наблюдает бездонная темно-зеленая вселенная.
Инга приподняла голову на подушке, легла поудобнее, не отрывая взгляда от мужа, привлекла его к себе, поцеловала в скулу. Корней почувствовал, как напряжение, скопившееся внутри, медленно уходит. Оно было именно в нем, а не в Инге, и оно было лишним. Когда его совсем отпустило и мягкое тепло вернулось в сердце, жена шепнула ему на ухо:
— Я сделаю приятное для твоего Бога, а ты — сделаешь приятное для моего?
Он моргнул, вдохнул запах ее щеки, медленно выпрямился. Глаза Инги не отпускали его. Корней облизнул губы.
— А какой он, твой Бог?
— Ты видел ее. Ты же нашел картину, ты ее рассматривал… Ты что-то искал там по просьбе Арсена, да?
— Я ничего не нашел, — пробормотал Корней.
— Ну да. Кроме картины, я ее плохо спрятала. Он хотел, чтобы ты что-нибудь нашел. Он хотел.
Инга теперь говорила очень тихо, почти шептала. Ее рука по-прежнему сжимала кисть мужа.
— Ну, как она тебе, понравилась?
Корней в мучительной растерянности пожал плечами. Им снова, как и во время разговора с детективом, овладело ощущение нереальности происходящего — мистификации, нелепости переживаемой сцены. Как-то неловко и некстати было сообщать ей, что у старой акварели с антресолей обнаружился классический образец.
— Страшная она довольно, — пробормотал Корней.
— Она — страшно красивая, — горячим шепотом возразила Инга.
После паузы Корней спросил:
— Это ей ты молилась голой в лесу? Ну, на Кипре.
— Она любит наготу, — пробормотала Инга.
— А… кто ее нарисовал? Твой первый муж? Отец Майи?
— Да, — подтвердила Инга и заговорила чуть громче и возбужденнее: — Он хотел нарисовать меня, говорил, что буду как на старинной картине, он любил меня рисовать, любил мое тело, он закончил почти все, а когда дошел до зеркала, нарисовал — ее… И когда хотел подписать, написал то, что хотела она…
Корней моргнул.
— Она ему внушила, что ли? Ты это хочешь сказать? А зачем?
— Это был ее подарок. — Инга улыбнулась. — Он так испугался, когда осознал, когда увидел… Так испугался. Бедный.
Наступило молчание, нарушаемое только невнятными вскриками из коридора. Там ссорились и гремели посудой.
— Вскоре после этого он меня оставил, — произнесла, наконец, Инга. — Майе всего-то год был… Он собрался и быстро уехал в Россию.
— Это был для тебя тяжелый период?
— Тяжелый, — задумчиво сказала жена, — да… Но нам тоже нужно было уезжать. Начиналась война. А то, что он ушел… так должно было быть, я думаю…
Корней осторожно извлек свою руку из ее горячей ладони — якобы для того, чтобы достать из кармана телефон, взглянуть на экранчик. Спросил с вкрадчивостью:
— И… что, собственно, я должен сделать приятного для твоей богини?
— Просто любить нашу дочку, — Ингины глаза снова излучали темно-зеленый свет, — просто любить. Она — это дар. Понимаешь?
— М-да, — кивнул Корней.
— Придешь ко мне завтра? — попросила немного погодя. — Буду очень ждать. Какая-то слабость непонятная… Думаю, завтра пройдет.
— Приду, конечно, — уверил Корней, — ты телефончик-то поставь на подзарядку. А то у тебя вон заряда совсем нет. Я позвоню из дома, хорошо?
Что-то так и не было сказано, но это что-то подразумевалось.
