– А ничего не было… Совсем ничего. Бац – и уже валяюсь… – Пакость замялся, что-то усиленно вспоминая, и неуверенно добавил: – Ну как… Выплывал я, наверное, долго, просто ничего не было эдакого. Никто на меня не нападал, никуда не волок, я даже не помню, как обжегся… Ощущений, что там душа отделяется или еще чего, тоже не было. Или я не помню…
– А мне, кажется, это знакомо. Когда душа отделяется от тела.
Спящая сначала услышала эти слова, сказанные почти насмешливо, и только потом поняла, что произнесла их сама. Собственная сила показалась неожиданно тонкой иронией, изящной насмешкой над ее жизнью и ее болезнью. Почти умирать каждый раз, чтобы побывать в отдаленных уголках земли. Что это, если не маленькая смерть? Если не перенос души?
– Я о своей способности, – торопливо пояснила Спящая, встретив встревоженный взгляд Пакости. – Может, я и ошибаюсь, но мне кажется, очень похоже. Я закрываю глаза и вылетаю, как шелковый шарфик из кулака фокусника. Сразу накатывает такая легкость, такая беспечность. Немо бы сейчас говорила об астральных путешествиях или еще о чем-то малопонятном, но я совсем не разбираюсь во всех этих тонкостях. А если это и правда душа?
– Но ты же не умираешь, – фыркнул недоверчиво Пакость, медленно садясь на кровати. Во взгляде его и в этом тоне было что-то такое, что Спящая почти ожидала услышать суровое: «Не пользуйся ею больше!»
– Не умираю, – согласилась она быстро, тоже поднимаясь. – Не умираю, потому что не покидаю этот мир. Я же просто путешествую по планете. И всегда ненадолго ухожу. – Сказанное было настолько простым и понятным, что Спящая искренне удивилась, как не додумалась до этого раньше. – А если я смогу вернуться? Если я, даже умерев, смогу вернуться и продолжить жить?
Недоверчивый взгляд Пакости не помешал ей с детской верой в сказку вцепиться в этот шанс, она уже представила, как покинет свое тело ночью в больничной палате, но лишь для того, чтобы повернуться спиной к манящему белому свету и остаться здесь.
– Мне просто нужно наловчиться управляться с этими моими путешествиями, и все!
Видимо, во взгляде Спящей Пакость увидел нечто такое, что заставило его протянуть руку и ободряюще погладить ее по щеке.
– Если у тебя получится – это будет отлично, – выдохнул он. – Не скажу, что мне прям верится, но… Мы же ни фига не знаем о смерти, по сути? Как тут можно спорить? Да?
– Да…
Она отправилась в первое после долгого перерыва путешествие, не покидая жесткое кольцо длинных рук. Отправилась, не веря в свой успех, без якоря в виде фотографии в книге. Она отлично помнила все тяжелые блестящие страницы и легко могла воспроизвести в памяти любую из них.
Слепящий белый песок пляжа, лазурные волны, расшитые кружевами пены, горько-соленые капли на лице. Слева грели блестящие бока причудливой формы валуны, а длинные, обманчиво-тонкие пальмы справа устало тянулись к воде. Спящая медленно склонилась и зачерпнула руками живую прохладную лазурь Индийского океана. Может, это было просто случайностью, но вернуться в тело на этот раз вышло намного легче. Тепло солнца сменилось теплом пахнущих табаком рук.
– Это похоже на глубокий сон, – хрипловато шепнул Пакость, стоило девушке открыть глаза. – Именно на сон, а не на смерть. Ты где была?
– На Сейшелах, – улыбнулась она, почему-то чувствуя смущение за такой простой выбор. Мягкие ладони погладили колючую от щетины щеку. – У меня руки должны быть влажными от океанской воды. Чувствуешь?
Пакость растерянно потер щеку.
– Не уверен, – усмехнулся он. – Но – верю.
Кит все чаще не мог понять, спит он или нет. Он закрывал и открывал глаза, а вокруг была все та же ночь, и в ушах играли заезженные надоевшие, знакомые до последней ноты песни. Колени были укрыты одеялом, спину холодила подушка, которая никак не желала согреваться. Мобильный на тумбочке отмерял время, то застывая на одних и тех же цифрах, то пропуская целые часы. Иногда из темноты являлись образы – силуэты зданий, людей или животных, незнакомые звуки и запахи появлялись из ниоткуда и упархивали мотыльками, потревоженные движением ресниц.
Ночные посиделки в «Еце» становились все более странными, но все меньше удивляли Кита. Он не просто привык к таким непонятным ночам, он полюбил их и принял их как норму. Это были его ночи. Только его и ничьи больше. Странноватый пугающий старый дневной «Ец» с приходом темноты превращался в другой, совершенно незнакомый, но близкий по духу. И Полуночник любил его намного больше, чем тот, который предпочитали другие. И ни Тук-тук-тук, ни Темнота с Тишиной не могли это перебить.
