Немо опустилась на колени на траву, легкими движениями поглаживая невидимую для нее белую шерсть и что-то тихо бормоча. Белый Зверь, который раньше не очень охотно подпускал и Лиса, вертелся вокруг нее, как большой дружелюбный пес, терся боком о ноги, выпрашивая новые ласки.
– Такой грустный… – услышал Лис слова Немо. – Такой одинокий… Почему ты такой одинокий?
Белый Зверь не отвечал, только отирался вокруг, открыто проявляя свое расположение к той, кто не могла его увидеть.
– Я снова чувствую себя в психушке, – пожаловался Кит, для которого движения Немо не имели никакого смысла.
– А Лис доволен, – улыбнулся рыжий и с облегчением откусил большой кусок бутерброда. – Белый Зверь теперь точно не обижается на Лиса! Белый Зверь сам пришел знакомиться.
Потом он скосил на Кита желтые глазищи и признался смущенно:
– А у Лиса шишка болит. Можно Лису лед?
В корпусе никогда не было жарко. Бывало сыро, прохладно и даже холодно, но жарко – никогда. В этот день облупленные стены, кое-где отмеченные черным маркером Лиса, источали приятную прохладу, которой хватало ровно настолько, чтобы хотелось прижаться к источнику тепла и подолгу его не отпускать.
– Ты как? Оживаешь? – Спящая шептала, хотя они лежали рядом на ее королевском ложе – на сдвинутых кроватях в центре комнаты, – и ее волосы оплетали Пакость цепкими блестящими лианами. Их запахи смешивались, рождая что-то новое в прохладном воздухе комнаты. Аромат яблочных семечек горчил едким табаком.
– Живее всех живых, – усмехнулся уголком губ Пакость.
Он лежал на спине, щадя заживающий ожог, все еще нездоровый на вид, но одновременно такой кричаще-живой, с пышущим жаром тощим телом. Волосы Спящей оплетали его, как дикий виноград каменную высокую башню, но не разрушали, не пили соки, а только мягко удерживали.
– Я испугалась, – признала она то, о чем можно было и не говорить. Просто ей не хотелось молчать. Каждый раз, слыша голос Пакости, она убеждалась вновь и вновь: он живой.
– Знаю. – Пакость почти виновато склонил голову к плечу. Словно это он сам прыгнул в объятия Темноты просто шутки ради. – Я не собирался вас пугать, веришь?
– Верю.
Думал ли об этом Пакость или нет, но Спящая почему-то явно представила, как один острый, как заноза, колючий вопрос сейчас мучает его и не дает покоя. А подошла бы она и лежала бы сейчас рядом, если бы он не пропал? Или по-прежнему бы отводила глаза в сторону и не замечала его настойчивых попыток к сближению?
«Подошла бы», – хотела сказать себе Спящая.
«Не подошла бы», – прозвучал в голове до тошноты правдивый ответ.
«Конечно. Не подошла бы. Ходила бы кругами, отворачивалась бы и повторяла себе, что времени мало и связывать себя ни с кем не надо».
Но Пакость пропал – и все эти ее страдания сразу как-то потеряли смысл. Пакость вернулся – и она забыла то, чему следовала большую часть жизни. Какой смысл грызть себя, что он может потерять ее через пять или десять лет, если она может лишиться его в любую секунду?
Спящая молча, ничего не объясняя, прижалась к Пакости плотнее и ткнулась лбом в плечо доверчивым и виноватым движением. Шершавая тощая ладонь тронула ее пушистые пряди.
– Знаешь, – задумчиво проговорил Пакость спустя несколько минут, – а я не боюсь смерти. Что такое смерть? Просто конец чего-то… Даже интересно, что там дальше. После титров. Ну там типа свет в конце тоннеля, рай там, ад и еще всякое… Как бы оно ни было, а это просто переход на новый уровень. Так чего бояться?
– Неизвестности? – тихо уточнила Спящая. Он, едва не погибший, говорил о смерти так легко и беспечно, что либо пугайся и молчи, либо вслушивайся и запоминай. Она слушала.
– Почти все наши страхи – просто боязнь неизвестности. Мы боимся темноты, потому что не видим, что в ней скрывается. Мы боимся перемен, потому что не знаем, что будет дальше.
Спящая подняла голову. Слова, которые она не собиралась озвучивать, выскочили сами:
– Я тоже не боюсь смерти, хотя никогда не думала о ней как о приключении. Я больше всего боюсь за родителей. Страшно подумать, что они будут чувствовать, если я умру. – Она покусала губу и добавила: – А еще страх не успеть закончить все дела. Но это уже и вполовину не так важно…
Пакость молчал – озадаченно или неловко. Горячее тело рядом теперь казалось напряженным. Когда она подняла на него глаза, он кривовато усмехнулся и пожал плечами.
– Ну родные это да… Я как-то не подумал. А должен был…
«И опять я все испортила…» – мысленно вздохнула Спящая, снова укладывая голову на плечо парня. Такая болезненная тема, как собственная смерть, с Пакостью далась ей легко, но это вовсе не означало, что он сможет спокойно ее слушать. Она перекатилась на живот и осторожно опустила подбородок на костлявую грудь, подальше от ожога.
– Что было, когда тебя поглотила Темнота?
В контексте их сегодняшнего разговора это был вполне невинный вопрос. Словно погоду обсуждали.
Пакость некоторое время молчал, но не неловко, а попросту озадаченно.
