– Есть, две пачки, сейчас принесу.
Антонд вскочил, чтобы побежать на кухню, но его, не вставая с кресла, перехватил за свитер Ренат. Рената все время клонило в сон, но он хотел принять участие в обсуждении. Он только что заснул, проспал целых пятнадцать минут, и никто не решался его разбудить.
– Не надо сахара, – сказал Ренат таким хриплым усталым голосом, словно только что громко и долго кричал (или словно у него из горла вырвался инопланетный монстр). – Нас поймают, и делу конец. Наверняка они охраняют генераторы. Нужно что-то другое.
– Например? – спросил Денис.
– Дай начальные условия, – сказал Антонд, – я привык работать с четкими инструкциями и рамками. Чтоб как в играх.
– Надо… – Мысли у Рената двигались со скрипом.
А еще он представлял, как у него в голове бегают маленькие и смешные Чужие, Крюгеры и Гремлины. Он удивился, вспомнив, как еще несколько дней назад они казались ему страшными.
– Начальное условие, – продолжил он. – Нужно сорвать концерт, не проникая в здание.
Все долго молчали и с надеждой смотрели на Антонда. В тишине было слышно, как за окном звучит:
– Выполнимо, – сказал наконец Антонд.
– Как?! – ахнула Алена.
– Еще не знаю, но выполнимо, – ответил Антонд. – Любая задача решаема при любых условиях. Просто иногда на это нужно время.
Крапива оторвался от бинокля и посмотрел на ребят. Вид у него был бледный.
– Народ, – выдавил он, – концерт начался.
Комбинация
Три часа дня, 12 мая 1994 года
Людмила Евстафьевна, даже не постучавшись, бесцеремонно проникла в гримерку к звездам. Одна из троицы переодевалась, другая снимала с гитары струны (они натирают пальцы, а играть она все равно не умеет). Свободной была только блондинка.
– Аленка, у меня к вам серьезный разговор, – обратилась к ней Евстафьевна и поманила солистку толстым указательным пальцем.
– Да, я вас слушаю, – сказала та.
Девушка была совсем юной, без тонны макияжа она могла показаться и вовсе школьницей.
Евстафьевна достала листок бумаги с распечатанным текстом.
– Вот у вас тут второй куплет, – сказала она, указав на бумагу. – Начиная с «Я простая русская девчонка». У вас же тут размер скачет. Сначала десять-девять, потом девять-восемь, и в конце аж сразу «Приезжай поскорей за мной, я здесь». Это совершенно не годится.
Солистка смотрела на Евстафьевну щенячьим взглядом провинившейся школьницы. В ней еще срабатывал глубоко укоренившийся, почти тюремный условный рефлекс на учителя русского и литературы.
– Я понимаю, – тихо сказала девушка.
– Исправьте, пожалуйста, и тогда ваша песня расцветет новыми красками. – И Евстафьевна улыбнулась во всю ширь своих сорока восьми зубов (тех, что в переднем ряду).
– Я исп-правлю, – закивала солистка и открыла рот, чтобы попрощаться. Но не тут-то было…
– Или, например, вот это, – учительница достала еще один листок. – Песня про два кусочка колбаски просто блестящая, спору нет. Она тонко демонстрирует глубину падения нашего общества и раскрывает автора как несчастную жертву трудных времен. Вы не находите?
– Н-нахожу.
– Ну и отлично. Но этой песне совсем немного не хватает глубины. Чем-то она напоминает признание несчастного Вийона, ограбившего бедных школьников. Та же тяга к бытовым образам. У него рваные одежды, у вас два кусочка колбаски. Вы не находите сходства?
– Н-нахожу.
– Просто здорово. Почитайте Вийона. Только не в переводе Эренбурга. У него много отсебятины. Алена, вы говорите по старо-французски?
Рыженькая к тому времени успела переодеться. Черненькая сняла последнюю струну.
