Странный гость полностью

– На языке шахмат это называется вынужденным ходом, дорогой мастер Пернат. И то, что происходило дальше, тоже – вынужденные ходы. И так – пункт за пунктом… Люди, доведенные до отчаяния, умоляли доктора Вассори сжалиться, отложить хоть на день свою поездку и самому провести операцию. Ибо речь шла о большем, чем близкая смерть. Речь шла о невыносимом страхе, остужавшем сердце, страхе в любой момент ослепнуть – что может быть страшнее этого! Чем отчаяннее упирался и жаловался этот монстр – мол, какой сильный вред нанесет его репутации отсрочка поездки, – тем больше денег ему предлагали. Если сумма гонорара виделась доктору достаточно высокой, он поддавался уговорам, в тот же день – чтобы случайность не помешала его планам – нанося обоим здоровым глазам жертвы непоправимый вред. Отныне человек был обречен на пожизненную муку: смотреть на мир будто сквозь тусклое стекло. Преступление без единой улики! Благодаря операциям на здоровых глазах доктор Вассори сумел не только приумножить славу непревзойденного целителя, которому каждый раз удается остановить слепоту, но и удовлетворить безумную жажду денег и тщеславно потешиться, когда доверчивые души, пострадавшие физически и финансово, смотрели на него как на благодетеля и величали спасителем.

– Да уж, подлый человек! – согласился я, искренне негодуя.

– Только тесно связанный с гетто, знакомый с его ухищрениями, с детства привыкший жить, как паук, постоянно держащийся настороже тип… тот, кто знает в городе всех и ко всякому может залезть в карман… только такой вот псевдопровидец мог столь долгое время водить всех за нос. Не вмешайся я, так бы он и обстряпывал свои черные дела до самой старости и ушел бы потом на заслуженный отдых – со всеми почестями. Охотно верю – его бы еще ставили в пример молодым врачам… и только Божий суд призвал бы эту гнусь к ответу. Но я ведь тоже из гетто… здешнее коварство – и у меня в крови… потому-то я его и сразил – как молния в ночи, как незримый рок. Молодому Савиоли принадлежит заслуга в разоблачении Вассори, но это я стоял у него за спиной и собирал факт за фактом, пока не наступил день, когда рука закона ухватила господина окулиста за запястье. Но эта погань и тут умудрилась вывернуться – покончив с собой! Ну, хоть так! Словно рядом с ним стоял мой двойник и направлял его руку – он лишил себя жизни, выпил амилнитрит из колбы, оставленной мной умышленно на всякий случай в его ординаторской, когда однажды я сам уговаривал его поставить мне очередной ложный диагноз глаукомы, умышленно и страстно желая: пусть этот амилнитрит нанесет ему последний удар. В городе ходили слухи, что его постиг апоплексический удар. Отравление парами амилнитрита способно нарисовать такую клиническую картину… но в любом случае и дураку было ясно, что на самом деле с ним стряслось. – Харузек рассеянным взглядом уставился в одну точку, как будто углубился в некие важные думы, потом вновь потряс пальцем в сторону лавки Аарона Вассертрума.

– Теперь он один, – пробормотал он, – один-одинешенек, наедине со своей алчностью и с этой… с этим… манекеном из воска!

Сердце мое тревожно сжалось. Я испуганно взглянул на Харузека.

Не бредит ли он? Не иначе как болезнь ума заставляет его нести околесицу.

Да ведь наверняка!.. Наверняка ему все это пригрезилось! Та ужасающая правда об окулисте, какую он мне выложил, – почти наверняка морок, навеянный чахоткой. А у этого Харузека, шастающего под дождем в плаще на голое тело, скоро в терминальную форму и без того серьезная болезнь войдет…

Я хотел было отвлечь студента, развеселить какой-нибудь шуткой, направить мысли в другое, не такое безысходное русло – однако не успел и слова вымолвить, как в памяти моей, словно озаренное внезапной вспышкой молнии, возникло лицо Аарона Вассертрума с заячьей губой и выпученными рыбьими глазами. Кто еще тогда мог ждать снаружи?..

Ах, Савиоли! Доктор Савиоли! Да-да, именно это имя под великим секретом шепнул мне на ухо кукольник Цвах, похваляясь юным благовоспитанным жильцом, арендовавшим его студию…

Растревоженный, я уже открыл было рот, чтобы поведать Харузеку о странном случае, приключившемся со мной на днях, но хилого студента вдруг сотряс столь сильный приступ кашля, что он едва не опрокинулся наземь. Я замер, не ведая, что делать, и лишь оцепенело смотрел, как Харузек, судорожно цепляясь за облупившиеся стены арки, вышел под вновь зарядивший дождь и, с трудом обернувшись, кивнул мне на прощанье.

И все-таки он рассказал мне правду!

В его словах не чувствовалось пустой блажи умирающего. Будто бесплотный дух зла, денно и нощно шастающий по улицам этого города в поисках физического воплощения, прошел мимо меня – незаметный для глаза, но вполне ощутимый душой. Порой обуревает он того или иного грешника, а нам и невдомек – списываем все на рябь воздуха, игру света, смог. А потом только весть об очередном ужасном преступлении или даже целом зловещем заговоре доходит до нас, указывая на то, что дьявол указал на жертву – и назначил палача.