– Когда перед тем качались пальто, я лишь подумал о том, как это странно, когда ветер шевелит неживые вещи, – торопливо ответил Прокоп, словно извиняясь за свое молчание. – Какой причудливый вид имеют мертвые предметы, вдруг приведенные в движение! Разве нет? Как-то видел на безлюдной площади, как бешено кружили и скакали друг за другом, как в смертельной битве, лоскуты бумаги, хотя я не чувствовал ни единого порыва ветра, ибо схоронился за стеной дома. Потом лоскуты будто успокаивались, но через мгновение снова вскакивали и мчались, беснуясь, сбивались кучей в закоулке между домами, а потом заново рассеивались и в конце концов канули где-то за углом… Лишь толстая газета не поспевала за ними – остервенело билась на мостовой, будто задыхалась, хватая бумажным ртом воздух. Смутное подозрение зародилось тогда во мне, что и мы, живые существа, чем-то похожи на эту газету. Может, и нами играет невидимый, непостижимый «ветер», гонит нас, куда захочет, а мы, наивные, верим, будто сами руководствуемся свободной волей? А что есть жизнь, как не таинственный вихрь? Ветер, о котором говорится в Библии: знаешь ли ты, откуда он приходит и куда идет[10]? Разве не снится нам иногда, будто мы погружаемся в водную глубь и ловим там серебряных рыбок? На самом же деле то лишь холодный порыв ветра касается наших рук…
– Прокоп, вы сейчас говорите ну прямо как Пернат! Что это с вами? – Цвах пытливо уставился на музыканта.
– Это история книги Иббур вдохновила его на такие размышления. Жаль, вы поздно пришли и не слышали рассказа о ней, – молвил Врисландер.
– История книги?
– Собственно, история одного странного мужчины, ту книжку принесшего. Пернат не знает ни его имени, ни где он обитает, ни чего он хотел. И хотя внешность того мужчины должна была бы очень бросаться в глаза, Пернат не может его описать…
Цвах встрепенулся.
– Очень странно, – отозвался он. – Незнакомец без бороды, косоглазый?
– Возможно, – ответил я. – А хотя… хотя… точно ведь, он! Вы его знаете?
Кукольник покачал головой.
– Нет. Просто он напоминает мне Голема.
Художник Врисландер опустил руку с резцом.
– Голема? Я слышал много разговоров о нем. Вы что-нибудь знаете о Големе, Цвах?
– Кто может сказать наверняка, будто что-то знает о Големе? – Цвах пожал плечами. – Он принадлежит к сфере легенд, покуда в один прекрасный день на улицу не выплеснутся события, которые вдруг снова оживят его. Тогда какое-то время только и разговоров будет, что о нем, конечно же. Слухи разрастутся до неслыханных размеров, станут крайне дикими и преувеличенными – и в конце концов сами рассыплются в прах от собственной дикости. Говорят, эта история тянется где-то с семнадцатого века. По предписаниям ныне забытых текстов первичной каббалы, один раввин сотворил искусственного человека, прислужника, так называемого Голема. Тот должен был помогать ему звонить в колокола в синагоге и выполнять всяческую черную работу. Однако настоящим человеком Голем не стал. Тупое, полусознательное существование теплилось в нем, да и то лишь днем. Благодаря цидулке[11], вложенной за зубы, он притягивал к себе свободные космические силы Вселенной. И когда как-то перед вечерней молитвой раввин забыл вынуть у него изо рта запись имени божьего, Голем впал в неистовство и метался по темным улицам города, разрушая все на своем пути, пока раввин не перехватил его и не разрушил. От Голема ничего не осталось – всего-навсего маленький глиняный холмик. Его до сих пор показывают в старой синагоге.
– Того раввина пригласили как-то к кайзеру во дворец, чтобы он оживил мертвецов, – встрял Прокоп. – Говорят, он пользовался при том
– Да конечно же, какое нелепое объяснение не найдет одобрения среди современных ученых мужей! – невозмутимо вел дальше Цвах. –
Цвах примолк, задумавшись о прошлом. Глядя, как он сидит за столом, подперев свои розовые, еще совсем молодые с виду щеки, диссонировавшие с седыми висками, я невольно сравнивал кукольника с застывшими лицами-масками его марионеток: он часто мне их показывал. На удивление похожими они были. То же выражение, те же черты лица.
