«Погоди, дослушай, раз уж мы начали. Второй раз возвращаться к этой теме мы не будем. Так вот, я не мог допустить, чтобы она снова унижалась перед ним, – снова заговорил Джордж Мюррей. – Прекрасная и чистая женщина не должна была умолять этого негодяя дать ребенку свое имя. Фредди, после всего, что случилось, я любил ее не меньше, и я уговорил ее выйти за меня. Ты родился моим сыном по закону. Я об этом не жалею. Даже рад, что все так вышло, ведь собственных детей у нас с твоей матерью не было. Ты – Фредерик Эштон Мюррей, я дал тебе второе имя Эштон в честь полковника Мюррея, моего отца. Ты шотландец, ты наследник моего имени, нравится это тебе или не нравится. В нынешнем объяснении тоже есть своя польза. Теперь ты знаешь, какая у тебя наследственность, и будешь очень осторожен, чтобы не вырасти похожим на своего кровного отца».
Он и раньше иногда напоминал мне о том, что я принадлежу к хорошей шотландской семье и ношу имя своего деда, храброго полковника Мюррея. Всякий раз я чувствовал, как меня переполняет счастье и гордость, и ощущал, что опираюсь на незыблемые ценности Мюрреев, как на скалу посреди бушующего моря. Но сегодня это не подействовало. Я посмотрел на него диким взглядом и прошипел: «Не смейте мне больше лгать!»
После такого объяснения я не должен был захотеть узнать побольше о человеке, обесчестившем мою маму и опозорившем меня. Джордж Мюррей ясно дал понять, что мой родной отец – не джентльмен. Мне, ученику престижной частной школы Хантера и сыну ведущего экономического обозревателя «Таймс», вхожего в самые высокие лондонские деловые круги, ни к чему было такое знакомство. Я должен был все забыть, как кошмарный сон. Разве мало людей живет, скрывая постыдные семейные тайны? Но почему-то я не мог просто так отсечь знание об этой половине своей крови. Я опять вглядывался в фотографию и думал со сладострастным ужасом: «Кто бы он ни был, это – я!» Возможно, мне не удавалось отделаться от мыслей об этом человеке, потому что его любила мама, а у мамы был безукоризненный вкус. Возможно, я неотступно думал о нем потому, что отношения мои с тем, которого я называл отцом, были совсем не простыми. Я день и ночь мысленно прокручивал в голове то, что мне рассказали, препарировал факты и пытался вершить суд.
Проще всего было оправдать отца участием в войне. Как я узнал, ему было тогда тридцать семь, значит, пошел не по призыву, а добровольцем. Во всяком случае, трусом он не был. За это его можно было слегка начать уважать.
Темные шпионские дела, за которые он попал в тюрьму и был выслан за границу, меня не интересовали. Он же был оправдан, значит, невиновен, а я был британским мальчиком и уважал правосудие.
Профессор университета, ученый, писатель… Я рос в семье журналиста и принимал как должное, что мой отец пишет в «Таймс». Но уже назавтра эти газеты комкали, рвали, заворачивали в них посуду в универмаге. Никто из нашего окружения не был автором книг, ни разу я не встречал знакомых имен на корешках томов в книжной лавке. Я даже специально сходил в огромный книжный магазин на Флит-стрит и попросил приказчика показать мне новые книги по истории Франции. Там я увидел совсем недавно вышедшую и, как узнал, прогремевшую на континенте «Неофициальную историю Ла-Рошели». У меня задрожали руки и колени. Я долго вертел в руках том с малиновым обрезом, вчитывался в буквы почти
«Где он сейчас?» – такой вопрос я задал родителям через два или три дня после скандала. «Не знаю», – ответила мама. «Хочу его найти», – заявил я. «Зачем?! – простонал мой названый отец. – Ты отдаешь себе отчет, что, может быть, за эти годы у него появилась семья, другие дети, и ему нет до тебя никакого дела?» Я задумался: резон в его словах был, мне совершенно не хотелось встречаться с его гипотетической женой и детьми. «Послушай, выкинь его из головы, – посоветовал господин Мюррей. – Представь самый худший сценарий вашей встречи, он же самый вероятный. А теперь представь, что встреча уже состоялась. И живи дальше». Это был очень разумный совет, но я почему-то не мог ему последовать.
