Действительность оказалась совсем не похожа на то, что я себе напридумывал. Фредди Мюррей был вертлявым, щупленьким мальчиком в темно-серой куртке. Цилиндра он не носил, слова сквозь зубы не цедил и выглядел откровенно напуганным, а не надменным. У него были быстрые серые глаза и красивые темные, чуть волнистые волосы. Он стоял рядом с матерью, высокой, тонкой, очень элегантной женщиной, и беспокойно озирался по сторонам. Когда мы подошли, он вздрогнул. «Здравствуй, тезка, – подал ему руку дядя Фред. – Меня зовут Фредерик Декарт, и я рад, что ты приехал к нам в Ла-Рошель».
«Я вскинул голову, – рассказывает кузен, – и увидел немолодого человека, чуть выше среднего роста, худого, немного сутулящегося, абсолютно ничем на первый взгляд не примечательного, в черном в тонкую полоску пиджаке и черных брюках, с темной косынкой на шее вместо галстука, с непокрытой головой. Он выглядел так, как будто еще полчаса назад работал у себя в саду, а потом снял фартук, отряхнул руки и пошел встречать поезд. Густые седеющие волосы трепал ветер. Лицо и руки были загорелые, и от этого он казался моложе – если бы я не знал, сколько ему лет, не дал бы намного больше пятидесяти. Левой рукой он крепко опирался на трость. Очков, как ни странно, не носил, хотя я представлял себе его в очках, – возможно, уже страдал дальнозоркостью, и на улице они были ему не нужны. Темно-серые глаза точно такого цвета, как у меня, смотрели внимательно и спокойно. На лице не видно было никаких следов волнения. Он приветливо улыбался. Рядом с ним стоял высокий, светловолосый, чуть нескладный подросток, и вот он мерил нас с мамой взглядом, далеким от дружелюбия. Я пожал им обоим руки.
– Ты устал с дороги? – продолжал на непринужденном английском человек, который был моим отцом. Я неопределенно мотнул головой. – Давай сделаем так. Сейчас мы с Мишелем – познакомься, это мой племянник – проводим вас в отель «Шаранта», а через пару часов я снова зайду, и мы поговорим так, как ты хочешь. Можем – вместе с твоей мамой. Можем – один на один.
– Одни, – быстро сказал я. – И прямо сейчас.
– Боюсь, на вокзале неудобно, – ответил он все так же спокойно, но в глазах мелькнуло что-то озорное. – Возле отеля есть тихий сквер, можем сразу туда отправиться.
– Проводи его потом в отель, хорошо? – сказала мама. – Я все равно не буду распаковывать вещи, пока он не вернется.
С вокзала мы ехали молча. Когда оказались на месте (сам отель я даже не запомнил), Мишель остался помочь маме устроиться, а я сразу завертел головой в поисках сквера. «Вон там», – сказал господин Декарт. Мы зашагали к маленькой уединенной площади, на которой было много деревьев и цветущего кустарника. Мне показалось, что под моим взглядом господин Декарт старается хромать как можно незаметнее. У меня самого дрожали колени, мне было страшно, но я понимал, что за два часа ожидания просто умру.
Всю дорогу я разжигал в себе злость, которой, если честно, почти уже не чувствовал. За эти три недели гнев у меня сменился тоскливой апатией. Но раз уж я приехал, я должен был высказать ему все! И я набросился на него, как маленькая злобная собачонка, чувствуя радостное возбуждение оттого, что нападаю на взрослого, более того – оскорбляю родного отца. Я говорил ему ужасные вещи и наслаждался безнаказанностью: ведь он не имеет надо мной родительской власти!
У него был странный взгляд – одновременно сосредоточенный и отрешенный. Слушая меня, он слышал все, что я говорил, но реагировал не на сами слова, а пытался понять их внутреннюю подоплеку и чувства, которые заставляли меня все это произносить. И поэтому мои оскорбления его совершенно не задевали. Было видно, что он не старался держать лицо, а действительно смотрел на меня как ученый на подопытного кролика. Это меня отрезвило, и я впервые почувствовал настоящее уважение к нему. Вот где была огромная разница между ним и Джорджем Мюрреем. Мой названый отец был очень умен, но ему не хватало мудрости. Меня раздражало, что он всегда так серьезно относится к моим словам, к их поверхностному смыслу, и не понимает, что это только слова. Стоило мне сказать хоть что-то, что ему не нравилось, он начинал цепляться к этим словам, а в речи у него появлялись вульгарные, визгливые интонации. Как ни удивительно, мой французский отец вел себя гораздо более «по-британски».
Он слушал меня и не защищался, давал мне выговориться. Потом сказал:
–Ты упускаешь кое-что. Я не отказался от тебя, не бросил. Я просто не знал. Твоя мама написала, что тринадцать лет назад собиралась все мне рассказать и сделала бы это, если бы господин Мюррей не предложил ей замужество. Она согласилась, и ее, твоя, моя история пошла совсем по другому пути. Надеюсь, ты не сомневаешься, что, если бы тогда я все узнал, тебя сейчас звали бы Фредерик Декарт-младший?
Я молчал – истратил свои силы на припадок ярости и чувствовал себя выдохшимся.
