– Нет, нет! – закричала Флоранс. – Во мне-то ты, надеюсь, не сомневаешься? Я тебе помогу, чем смогу. Наверное, этот мальчик сам не пожелает с нами знаться, но лично я ничего не имею против еще одного двоюродного брата. Жаль только, что у меня сплошные братья и ни одной сестры! Мама, ну а ты? Снова сделаешь подлость и скажешь, что хотела как лучше?
Наша Флоранс была, по общему мнению, любимой племянницей профессора Декарта. Он считал ее большой умницей и первой красавицей города и шутливо называл Блошкой, потому что ее уменьшительное имя Фло созвучно немецкому слову «блоха». Кузина платила ему самой горячей симпатией. Во время ее страстной речи мой отец не мог сдержать улыбки – всем было известно, что Фло вертит родителями как хочет, и никакие тирады Эрцога не введут в заблуждение насчет того, кто у них истинный глава семьи.
– Спасибо, Блошка. Шарлотта, – сказал Фредерик убийственно спокойным голосом, – ты думаешь так же, как твой муж?
– Я тебя не осуждаю, не подумай… – залепетала испуганная тетя, переводя взгляд с мужа на дочь, как будто взвешивая, кого она боится больше и кому надо угодить в первую очередь. На помощь ей пришел мой отец.
– Фред, я сделаю, что ты хочешь, но мое мнение – ты поторопился. Вы совсем не знаете друг друга. Вы, скорее всего, не понравитесь друг другу. Ты ему уже не нравишься. Так почему бы вам не встретиться сначала в нейтральном месте, один на один? Если ты сразу покажешься с ним публично, то можешь ничего не добиться и только зря испортить себе жизнь. Здесь тебе не университет, здесь ты учишь детей. Думаешь, если ты доктор филологии и профессор, тебя не вызовут на комиссию по нравственности?
– Он должен знать, что я не собираюсь его стыдиться. Вполне возможно, он – не самый приятный в общении юноша, битком набитый типичными британскими предрассудками. Его приемный отец, наверное, рассказал обо мне в таких выражениях, что теперь он меня презирает. Не удивлюсь, если он хочет посмотреть на меня из любопытства и навсегда вычеркнуть из памяти. Но я все-таки попытаюсь. Никаких репетиций, пусть все будет по-честному, набело, как в жизни.
– Господи, какой же ты романтик, Фред, – вздохнул отец. – Иногда мне кажется, что это я тебя, а не ты меня на десять лет старше. Ну, раз уж ты так решительно настроен, я тебя ободрю: по-моему, ты владеешь каким-то секретом управления реальностью. Иначе я не понимаю, почему всю жизнь тебе сходят с рук все твои выкрутасы.
– Что только не болтали и до сих пор не болтают обо мне в городе, – сказал Фредерик, – и все-таки ищут знакомства, зовут в кучу комитетов и больше всего боятся, что меня переманит университет Пуатье и я уйду из лицея.
– Но все же с этой стороны ты повода для злословия, кажется, еще не давал, – возразил Максимилиан Декарт.
– Вот и пора это исправить, – фыркнул дядя. – «С этой стороны» обо мне думают черт знает что. На днях заходил Брюно, репортер из «Курье де л’Уэст», как всегда за новостями, и проболтался, что меня за глаза с некоторых пор называют Великим инквизитором комитета по городскому благоустройству. Я – Великий инквизитор! Подумать только! Значит, глядя на меня, люди видят фанатика, одержимого одной-единственной страстью, и считают, что во мне нет вообще ничего человеческого.
– Ладно, – подытожила мать, – с другими своими знакомыми разбирайся сам, а нашу семью я беру на себя. Я тоже, как Флоранс, думаю, что мальчику едва ли когда-нибудь захочется назвать меня тетей. Но я отнесусь к нему сердечно, и пусть те, кто никогда не ошибался, думают что хотят.
Сам я к этому времени был настолько очарован профессором Декартом, что, образно говоря, помог бы ему спрятать труп. Однако даже я немного испугался. Я представил, что сюда приедет этот надменный лощеный маленький лорд (в мыслях я почему-то произвел его в лорды и представлял в итонской визитке и цилиндре, хотя догадывался, что Мюрреи не принадлежат к аристократии) и увидит нашего Фредерика, небрежно одетого, рассеянного, постоянно погруженного в свои мысли. Если бы юный Мюррей впервые увидел его хотя бы в лицее, а еще лучше – во время экскурсии по городу! К сожалению (так мне казалось), в обычной жизни, когда дядя не вел уроки, не показывал городские достопримечательности парижских депутатам и толстосумам, не воевал с комитетом по городскому благоустройству и не вел заседания исторического общества, он словно бы нажимал на кнопочку, выключал всю свою харизму и «в простоте» выглядел просто карикатурным пожилым чудаком. Они даже не успеют поговорить, этот напыщенный британец сразу обольет его презрением. Я представлял, как больно будет дяде Фреду, хоть он вида не покажет, и во мне вскипала неприязнь. «Ничтожество! – спорил я с воображаемым кузеном. – Ты недостоин чистить его обувь! Каждый был бы счастлив иметь такого отца!»
