Фредди чувствовал себя самозванцем, но ничего не мог поделать – слишком сладким был этот яд лжепризнания. После всех пережитых бурь, когда он узнал, что он вовсе не Мюррей, лет в семнадцать он наконец успокоился, помирился и с родным, и с названым отцом и нашел удобный способ соединить желаемое с действительным. В Ла-Рошели и в Париже со знакомыми отца Фредди не скрывал своего происхождения. Но в Англии и Шотландии он просто не мог чувствовать себя кем-то другим, кроме Фредерика Эштона, сына Джорджа Мюррея и внука полковника Мюррея. Он без запинки, не краснея, рассказывал родословную Мюрреев. Матери-иностранки тоже не стыдился: ее аристократическая польская и немецкая кровь придавала ему самому особое обаяние в глазах Бетси Оттербери. А по вечерам он брался за письмо в Ла-Рошель, но после первых строк откладывал перо и принимался считать, сколько людей на свете знают, что на самом деле он незаконнорожденный сын старого чудака-ученого. Ясно было одно: во Франции ему с новыми друзьями лучше было не появляться.
Восемнадцатого июля был день святого Фредерика, общие именины дяди и кузена. Двадцать первого июля день рождения праздновала моя мать, которую кузен очень любил и отовсюду привозил ей милые подарки. Он всегда отмечал эти праздники с нами – так повелось с первого лета, когда Фредди приехал в Ла-Рошель. Но в этом году традиция впервые была нарушена. Фредди даже забыл поздравить отца с именинами и опомнился, только когда сам получил от нас телеграммы. Наиболее здравомыслящий человек в нашей семье, Максимилиан Декарт, покачал головой: «Не пишет он никаких этюдов, бьюсь об заклад, просто гоняется за девчонками. Бездельник и шалопай». – «Так это же отлично, – ответил Фредерик. – Не надо брать пример с меня. Это я мог бы в его годы проторчать целый месяц в архивах и не заметить ни девушек, ни Италии».
Кузен все-таки заглянул к отцу на неделю в сентябре, когда его новые друзья уже вернулись в Англию и взяли с него обещание тотчас же нанести им визит.
Помню, что сначала моей жене, человеку очень чуткому, а потом и всему нашему семейству бросилась в глаза его непривычная рассеянность и скрытность. Раньше с его приездами в дом, можно сказать, врывался свежий ветер: кузен засыпал нас только что прогремевшими именами и названиями, рекламировал книжные новинки, насвистывал модные мотивчики, пересказывал светские сплетни, демонстрировал, какой фасон шляп носят в Лондоне и какие танцы танцуют в Париже. Он кружил в вальсе по гостиной мою хохочущую мать, говорил витиеватые комплименты Мари-Луизе, подбрасывал вверх малышку Мадо, хватал зазевавшегося черного кота Гинце (так его назвал дядя Фред в честь кота из «Рейнеке-Лиса») или кудлатого, тоже черного, беспородного и безымянного пса, и тот оглашал дом возмущенным лаем вдобавок к восторженному визгу Мадо и смеху Мари-Луизы и матери. Отец вынимал свои любимые, безумно дорогие «директорские» сигары – он неохотно делился ими даже со мной.
Фредерик и Максимилиан со временем словно бы обменялись сыновьями: я был гораздо ближе к профессору Декарту, а Фредди – к «дяде Максу». При своем кажущемся легкомыслии кузен был очень способен к точным наукам и технике и интересовался этим всерьез – настолько, насколько у него оставалось времени от множества других увлечений. Во время своих приездов он подолгу пропадал на верфи, привозил моему отцу из Лондона модели кораблей (отец их коллекционировал много лет), часами они вместе их рассматривали, разбирали, собирали, обсуждали разные технические подробности – больше никто в семье не мог поддержать разговоров на эту тему. Однажды они долго колдовали над каким-то рабочим чертежом отца, и кузен нашел способ упростить и удешевить всю конструкцию. Отец выписал ему щедрую премию и предложил упомянуть его имя среди разработчиков машины. Фредди отказался от славы, но деньги взял.
