Болезнь не пощадила его пальцы, почерк у него стал совершенно неразборчивый. Теперь уже без секретаря он обходиться не мог, и, хотя надиктовывать тексты ему никогда не нравилось, пришлось научиться. Он попытался и сам освоить свой «Ремингтон», через некоторое время уже довольно бойко печатал двумя пальцами, но это, конечно, было несерьезно. Когда его секретарь Куломье ушел, накопив денег на учебу в университете, Мари-Луиза предложила дяде в помощницы свою кузину Анриетту Леблан. Девушка окончила курсы стенографисток и машинисток, была расторопна и неглупа, и несколько лет они работали вместе в полном взаимопонимании.
Больше тридцати лет Фредерик жил с покалеченной ногой, и никто, кроме него, не знал, какие неприятности ему причиняет левое колено, в свое время собранное из осколков в военном госпитале. С коленом он сумел как-то «договориться»: каждый день разрабатывал ноги хитрой гимнастикой собственного изобретения, много ходил пешком, плавал и к семидесятилетию подошел в неплохой форме – только на восьмом десятке начал заметно сдавать. К своему здоровью он относился серьезно. Когда ему показалось, что ревматизм затронул второе колено, он тут же съездил в Париж к известному врачу-ревматологу. Дядя всегда был склонен к ипохондрии и больше всего боялся, что когда-нибудь сляжет и уже не встанет. Так что пугать его последствиями запущенного ревматизма не пришлось, все рекомендации врача он выполнял очень пунктуально.
Перед самым своим юбилеем, сразу после Рождества 1902 года, он по совету все того же врача внезапно уехал в Ментону погреться на солнце, чем поставил нас в довольно глупое положение. Мэр Ла-Рошели и комитет по городскому благоустройству готовились его чествовать, и, когда заготовленные адреса и поздравительные речи пропали зря, они почему-то решили, будто это мы сорвали юбилей. Ну а дядя вернулся и рассказал, что утром восьмого января он гулял по эспланаде, днем играл в карты с отставными английскими полковниками, проводящими зиму на Ривьере, а вечером долго сидел на балконе, закутавшись в плед, медленно смаковал ликер бенедиктин, глядел на звезды, неподвижно висящие над зимним морем, и слушал, как снизу, из ресторана, доносится голос певицы, которая развлекала поздних гостей неаполитанскими песенками. «Это был мой самый восхитительный день рождения», – заключил профессор Декарт. Обижаться на него было бесполезно.
В 1905 году Фредди и его тогдашняя невеста Камилла Дюкре написали, что по одной их картине взяли в парижский Салон, и дядя поехал посмотреть на выставку. Он предложил своей давней знакомой Колетт Менье-Сюлли вместе пойти на вернисаж, но Колетт насмешливо сообщила ему, что получила личное приглашение и даже побывала на открытии. Профессор Декарт познакомил ее с Фредди, еще когда тому было лет пятнадцать, и у них завязались довольно теплые, почти приятельские отношения – они вообще были до странного похожи, великосветская старуха и молодой архитектор, первая возлюбленная Фредерика Декарта и его сын. Обоим были свойственны ироническое отношение ко всему на свете, тонкий вкус, неглубокий, но живой ум, способность разбираться в новом и модном. В равных позициях они, возможно, воспринимали бы друг друга как конкурентов, но Колетт была почти на пятьдесят лет старше и любовалась заносчивым мальчишкой, даже когда сама становилась жертвой его языка. Приглашая в Салон «дражайшую тетушку Колетт», Фредди просил ее «собрать самых представительных старух четвертого округа28» и «поцокать языками, потрясти страусовыми перьями и слегка отвлечь от смуты, которую мы собираемся внести в академический курятник».
Чтобы поддержать дебютантов, Колетт купила картину Фредди, а профессор Декарт захотел приобрести пейзаж Камиллы под названием «Рассвет в Понтуазе № 22», но тут оказалось, что за картину уже внес задаток директор модного театра Гэте Монпарнас. Молодая художница не только продала пейзаж, но и получила заказ на оформление декораций к новому спектаклю. Профессору Декарту она подарила (слышать не желая ни о каких деньгах) другую картину из своей серии «рассветов» – «Рассвет в Понтуазе № 9». После первых театральных опытов о ней заговорили, и в следующие несколько лет она стала восходящей звездой французского авангарда. Кто знает, до каких высот она могла бы добраться, если б не ее нелепая смерть от родов в 1912 году… Она вышла замуж не за Фредди, вскоре после того Салона мой кузен расстался с ней, не из зависти к ее успеху (себя он никогда и не считал серьезным живописцем), а из-за нового увлечения. Но это уже совсем другая история.
