Осознание пришло, как удар по голове. Что я здесь делаю? Почему я еще не пустился в погоню?
— Вот ты где! Зачем ты в тумане прячешься? Теперь мы можем чувствовать друг друга, — довольно сказал Олух. Он сжал мою руку и улыбнулся.
Холодный ужас реальности охватил меня, будто излечившегося от лихорадки. Все, что казалось далеким и грустным, обрело полную силу. Моего ребенка увезли люди настолько жестокие, что способны сжечь заживо лошадей в конюшнях. Мои люди отупели, как овцы. Мертвая ярость поднялась во мне, и Олух отшатнулся.
— Подожди! — умоляюще протянул он. — Не думай так много!
Как только он отпустил мою руку, отчаяние, заполнившее меня, испарилось. Я опустил глаза. Попытка поднять стены, защищая разум, сейчас была равнозначна попытке сдвинуть стены поместья. Я чувствовал слишком много, чтобы сдерживаться: слишком много гнева, отчаяния, вины и страха. Мои эмоции кружили друг против друга, как дикие собаки, попутно разрывая мою душу. Блок за блоком, я поднимал стены Скилла. Когда я снова огляделся, Олух кивал, высунув язык. Лант что-то тихо и быстро говорил Чейду, который держал его за плечи и смотрел прямо в глаза. Роустэры выглядели подавленными. Я посмотрел на капитана и, помогая себе Скиллом, произнес:
— Вам очень не хотелось ехать сюда. Все было хорошо, пока вы не добрались до подъездной аллеи, которая ведет к дому. И тут вам захотелось убраться отсюда. А теперь, здесь, вы чувствуете тревогу и тоску. Вы, как и я, видите, что на поместье напали. Они пришли и ушли, оставив следы, но не память о себе. Над поместьем… висит плохая магия, которая отпугивает всех, кто хотел бы помочь нам. — Я глубоко вдохнул, чтобы успокоиться, и выпрямился. — Я буду признателен, если двое из вас устроят лошадей в овечьих загонах и накормят их тем, что смогут найти. Потом возвращайтесь в дом, согрейтесь и перекусите. А после мы обсудим, как лучше преследовать людей, не оставляющих следов.
Капитан недоверчиво разглядывал меня. Его лейтенант закатил глаза, не стараясь скрыть презрения.
— После обеда разбейтесь по двое и осмотрите все вокруг, — громко заговорил Чейд. — Ищите следы конного отряда. Любой, кто найдет что-нибудь, получит от меня награду. В золоте.
Эти слова подстегнули их, и они принялись выполнять приказ раньше, чем капитан отдал распоряжение.
— Внутрь, — прошипел Чейд, оказавшись рядом со мной. — Куда-нибудь в уединенное место. Мне надо поговорить с тобой. — Он повернулся к Фитцу Виджиланту. — Пожалуйста, позаботься, чтобы Олух согрелся и пообедал. Потом найди нас.
— Найти Диксона, — приказал я Булену, который все еще топтался рядом. — Передай ему, что сейчас он отвечает за все поместье. Пусть покормит этих людей и поможет им разместиться. Скажи, что я приказал ему следить за дверями. И пусть имеет ввиду — я не доволен им.
Никогда еще за все годы проживания в Ивовом лесу я не говорил так резко со слугой. Булен широко раскрыл глаза и, слегка замешкавшись, убежал.
Я провел Чейда мимо изломанных створок дверей. Он помрачнел, увидев разрубленный мечом гобелен. Мы вошли в мой кабинет, и я запер дверь. Какое-то мгновение Чейд просто смотрел на меня.
— Как ты мог позволить случиться такому? — спросил он наконец. — Я же говорил, что ее нужно защищать. Я говорил! Я снова и снова предлагал тебе отряд солдат или хотя бы ученика со Скиллом, который мог бы позвать на помощь. Но ты всегда был упрям, всегда делал по-своему. Вот посмотри теперь, что вышло! Посмотри!
Голос его сломался. Он побрел к столу, упал в кресло и спрятал лицо в ладонях. Меня так поразил его упрек, что я не сразу понял, что Чейд плачет.
Я не мог подобрать слов для утешения. Все сказанное было правдой. Они с Риддлом настаивали, что в поместье нужно разместить отряд гвардейцев, но я всегда отказывался, полагая, что насилие осталось там, в прошлом. Я верил, что сам смогу защитить своих людей. Пока не бросил их, пытаясь спасти Шута.
Он поднял голову. Казалось, он мгновенно постарел.
— Скажи что-нибудь! — резко крикнул он мне. На его щеках блестели слезы.
Я проглотил первые слова, которые пришли в голову. Достаточно бесполезных извинений.
— У всех здешних сознание словно в тумане. Не знаю, как это сделали, почему Скилл здесь замедляется, почему народ шарахается от поместья и погружается в тоску. Я даже не знаю, Скилл ли это или какая-то другая магия. Но здесь никто не помнит налет, хотя доказательства видны по всему дому. Единственный, кто, кажется, ясно помнит канун Зимнего праздника, это мальчик из конюшни по имени Персеверанс.
— Я должен поговорить с ним, — прервал меня Чейд.
— Я послал его в парильни. Его ранили. Он провел несколько дней среди людей, которые забыли его и считали сумасшедшим. Это очень испугало его.
— Меня это не интересует! — вскричал он. — Я хочу знать, что случилось с моей дочерью!
— Дочерью? — недоуменно переспросил я. Его глаза пылали гневом. Я вспомнил Шан, черты Видящих в ее лице, ее зеленые глаза. Это так очевидно. Как я мог не заметить раньше?
