Вообще, время встречи, назначенное Русланом, показалось Ваське самым дурацким: в девять уже довольно темно, что там можно осмотреть в такую пору? Можно было бы повидаться прямо сейчас, днем, ну а время, оставшееся до вечера, провести, к примеру, «У Ганса» – в новой и довольно дорогой пивнушке в хорошем немецком стиле – до того хорошем, что там официантки все, как одна, были сущие Гретхен, а музыка играла «Хорста Весселя» и «Дойчланд, Дойчланд юбер аллес». С другой стороны, что там особенно осматривать? Скандальный клуб арендовал бывшую студенческую столовку, пристроенную к общежитию Строительной академии (в Нижнем Новгороде, куда ни плюнь, непременно в академию попадешь!). Кругом однообразные высотки да асфальтированные дворы. Никакого пейзажа, место довольно унылое. И не очень надежное – в том смысле, что рано или поздно народный нравственный потенциал проснется, исполненный сил, и с шумом, треском и криками: «Гей, славяне!» попрет вышеназванных геев подальше от невинных студентиков. Васька на миг приуныл, потому что будущее место его работы грозило накрыться большим медным тазом, однако тотчас рассудил, что Надежда, понятно, не здание хочет купить, а само дело. Впрочем, что на пальцах гадать? Вечером все прояснится.
Он еще немножко посидел перед телевизором, но даже «Формула-1» не производила сегодня большого впечатления. С трудом дождался конца ужина и упокоения Томки перед голубым экраном и начал собираться, готовясь к выходу в большой свет.
А также к путешествию, которое едва не стало безвозвратным.
Надобно сказать, что Василий Васильевич Крутиков богатырским сложением никогда не отличался. На службе у Алима приходилось ему вертеться, как той белке в ее пресловутом колесе, а потому он был скорее тощий, чем толстый. Однако при спокойной домашней жизни, откормленный любящей, все простившей женушкой, которая и вообще была кулинарка отменная, а на радостях сама себя превзошла, он за эти четыре месяца хорошенько прибавил в весе и сделался не то чтобы совсем уж жиртрест, но, что называется, плечист в желудке. Попросту сказать, выперло у него преизрядное пузцо. Васька хмурился, глядя на себя в зеркало, однако подсесть на диету или чуточку подкачать пресс у него пока не было ни силенок, ни вдохновения, поэтому с каждым днем пузико его нависало над ремнем все шибче. И вот сейчас, снова поглядевшись в зеркало, Васька даже малость приуныл от такого зрелища. Руслан-то всегда был поджарый, словно гончий пес! Как-то неохота представать перед ним в недостойном облике…
И тут Васька вспомнил про знаменитый пояс для тяжелоатлетов, доставшийся ему в наследство от незабвенного дружка Алима Минибаевича. Это была полоска тугой воловьей кожи сантиметров в двадцать шириной с тремя пряжками – некое подобие корсетов, в которые в стародавние времена затягивались хрупкие барышни, чтобы сделать свои талии подобными осиной. Хрупкой барышней Васька Крутиков себя никогда, даже в самом страшном сне, не считал, да и осиная талия была ему без надобности, однако Алимкино наследство могло отлично подправить фигуру, а потому он застегнул пряжки чуть не на последние дырочки, надел черный свитер, облегающий торс, черные джинсы и черный кожан сверху.
Глянул в зеркало – и остался доволен. Хоть Томка и твердит, что в определенном возрасте черный цвет просто смертелен, но это касается исключительно баб-с. А мужчинам, в частности Василию Крутикову, черный цвет придавал этакую мрачную крутизну. Курточка кожаная чуть достигает талии, которая благодаря борцовскому поясу приобрела очень скульптурный вид. И тугие джинсы классно обтягивают задницу, которая, по мнению Томки (разделяемому и Розой, и другими знакомыми Василию барышнями), имела очень сексуальный вид. «Как бы не начали геи приставать!» – хмыкнул он, чрезвычайно довольный собой, и, бросив Томке: «Пойду пройдусь!» – вышел прежде, чем она оторвалась от некогда голубого, а теперь залитого кровью двух несчастных влюбленных экрана.
Объясняться с женой не хотелось, и Васька просто молился, чтобы лифт подошел как можно скорее. Ан нет, не повезло: кнопочка не засветилась, а за пластиковыми, непотребно изрисованными дверцами не раздалось знакомого утробного рычания. Лифт, значит, не работал.
