Страшная тайна полностью

Произнося это, я задумываюсь, не пополняю ли снова семейную копилку лжи. Потому что я никогда не обсуждала с отцом Коко, ни разу. Ни то, что он чувствовал, ни то, что он думал; ни даже его теории произошедшего. Это была запретная тема. Когда он не выступал при полном параде в кампаниях Марии, он, казалось, вообще предпочитал избегать разговоров на эту тему. Погрузился в строительство кондоминиума для британских экспатов в Эмиратах и не появлялся, пока Клэр и Руби не уехали. А потом Линда упала с собственноручно выбранной лестницы, и Линду оплакивали, а потом была Симона, а теперь уже слишком поздно. Не знаю. Угрызения совести? Разве он не должен был мучиться совестью в любом случае? Даже если бы все произошло так, как он утверждал?

– Он никогда не хотел оставаться со мной в комнате наедине, – продолжает Руби. – Никогда. Как будто его женам было приказано не оставлять нас наедине. Они даже ездили с ним встречать меня с вокзала. И я знаю, что он виделся со мной только потому, что мама заставляла. Как только она перестала париться на эту тему, он тоже перестал.

– И когда это произошло?

Она думает.

– Примерно тогда, когда родилась Эмма, я думаю. До сегодняшнего дня я видела ее только один раз. Я принесла плюшевого мишку в церковь Святой Марии в Паддингтоне, когда она родилась.

– Классика.

– Наверное.

Мы дошли до скамейки, с которой открывается вид на Торридж.

– Я бы не отказалась от сигареты, – говорю я и сажусь.

– Я тоже. – Она садится рядом со мной.

– Ну, точно не сегодня.

– Попробовать-то стоило, а? – Она слегка ухмыляется.

– Всегда стоит пробовать. И когда тебе будет восемнадцать, возможно, тебе повезет.

Боже. Я что, только что сказала, что буду по-прежнему общаться с тобой, когда тебе будет восемнадцать? Кажется, да. Кто бы мог подумать.

Браслет жжет мне кожу под джемпером. Сказать ли ей? Или продолжать говорить полуправду и сохранять мир?

Руби прячет ладони в рукавах, как в муфте, и смотрит на воду. Прилив уже начался и плещет под пристанью.

– Здесь хорошо, – говорит она.

– Действительно. Я и не знала.

– Я приезжала сюда пару раз, когда гостила у них. Здесь хорошо кататься на велосипеде. Однажды я даже ездила в Ильфракомб.

– Жаль, что он не мог подождать до лета, – говорю я. – Тогда мы могли бы прокатиться на лодке.

– Угу… – Она снова шмыгает носом. В воздухе много влаги, хотя дождь прошел достаточно быстро. – Там есть зыбучие пески.

– Правда? Зыбучие пески? Как в вестернах?

– Да. Береговой охране постоянно приходится вытаскивать туристов.

– Ни фига себе.

– Угу.

– Думаю, именно поэтому это все еще просто город, а не скопление курортных отелей.

– Да, – говорит она. – Это и еще верфь, конечно. Не так много лондонцев готово отправить ребенка строить тут замки из песка без присмотра, и всех раздражает, когда люди в сельской местности действительно чем-то заняты.

Это наводит ее на какую-то мысль, и она снова замолкает. Я курю и жду, и через минуту или около того она говорит:

– Камилла, как ты думаешь, что на самом деле произошло?

Мне не нужно уточнять, о чем она.

– Я не знаю, Руби. Честное слово, не знаю.

А теперь и того меньше.

– То, что ты сказала раньше. О маме. Все эти теории заговора в интернете. Почему все обвиняли ее?

– Человеческая природа, любовь моя. Общая мизогиния группового мышления.

Руби хмурится. Она сомневается во мне. О, девочка, ты слишком быстро взрослеешь в эти выходные.

– Если есть ситуация, то должна быть причина. Это простая логика, так? И если в этой ситуации задействована женщина, можешь не сомневаться, что виновата будет она. Просто вспомни, как все танцевали на улицах, когда умерла Тэтчер. Когда люди вбивают себе в голову, что женщина могущественна, ее сила становится легендарной, но не в хорошем смысле. Тэтчер в итоге объявили какой-то всемогущей повелительницей темных искусств, хотя была обычным не слишком чувствительным идеологом.

– Но… в большинстве случаев это писали женщины. Все эти «Мама Стейси» и «Маленький Ангел» на форумах.

– Ох, Руби. Не хочется тебе это говорить, но женщины могут быть худшими женоненавистницами из всех.

– Но почему? – жалобно спрашивает она.

– Я не знаю. Стокгольмский синдром? Страх перемен? Ненависть к себе? Обвинять первыми, чтобы этого не сделали мужчины?

– Но мамы даже не было в доме. – Она вынимает руки из рукавов и водит одним большим пальцем вокруг другого, не поднимая головы.

– Факты, – величественно произношу я, – редко встают на пути праведности.