Я думаю о Клэр. Она терпела обвинения в одиночку, в то время как ее муж делал вид, будто ничего не произошло. Собачье дерьмо в ее почтовом ящике и письма с угрозами. Мне так стыдно за собственную роль во всем этом. Для меня и Индии все было так просто. Великое «я же говорила!», которое позволило нам самодовольно чувствовать, что все это время мы были правы. Я помню, как Клэр стояла на пресс-конференции через несколько дней после исчезновения Коко, а остальные из Компашки Джексона сгруппировались в четырех футах от нее, буквально отстраняясь, ведь они уже поняли, кто стал козлом отпущения. Ее лицо, преждевременно осунувшееся и пустое от страха и душевной боли. Комментарии из разряда «умри, сука, умри», крикуны на улице, обозреватели типа «лично-я-будучи-матерью», зарабатывающие свои серебреники на догадках, – все они на следующий день сошлись во мнении, что она продемонстрировала недостаточно скорби. Конечно же, у нее не было шансов выиграть этот бой. Даже плачь она, пока не лопни, все сказали бы, что это выглядело наигранно.
Руби ерзает. Интересно, успею ли я выкурить еще одну сигарету, пока мы тут сидим? Ничто так не стимулирует тебя урвать кусок удовольствия, как запреты. Уровень никотина в моем организме носится вверх-вниз, как чайка во время урагана. «А, черт», – думаю я и прикуриваю еще одну.
– Помнишь эти коробки? В холле?
Она говорит не о Блэкхите.
– Да.
– Они стоят там с тех пор, как мы переехали. До этого они хранились на складе, но, когда мы приехали в Даунсайд, она привезла их в дом и просто оставила там. И никогда не заглядывала в них. Никогда.
– Ты знаешь, что в них?
– Думаешь, я просто выключаюсь, когда она уходит?
Наглая девчонка.
– Так что в них?
– Все, – говорит она. – Вся ее жизнь, с самого начала. Все. Дизайнерская одежда, обувь, сумки, духи, крем для лица, превратившийся в воск, фотоальбомы с прежних времен, драгоценности – все просто свалено вместе, как Симона сделала с папиными вещами. Все.
– Не думаю, что в вашей новой жизни от них много толку, – предполагаю я.
Она награждает меня презрительным фырканьем.
– Я тебя умоляю. Почему бы тогда просто не избавиться от них? Выбросить их? Продать их? Серьезно: мы могли бы купить новый дом на то, что лежит в этих коробках. Почему она все еще хранит их, превращая дом в хаос, так что мы не можем пройти по коридору, кроме как боком?
– Я думаю, она просто еще не пришла к этому.
– Этому? К чему?
В моем доме полно таких же коробок. Мозг постоянно перестраивается не в ту сторону. Мы так часто переезжали, когда были детьми, и все наши вещи так часто «пересматривались», что это привело к тому, что я совершенно не могу ничего выбросить. В одной из моих многочисленных коробок лежит плюшевый мишка. Я перестала с ним играть, когда мне было девять лет, – помню, как приняла сознательное решение прекратить, – но выбросить его – это все равно что вырезать какой-нибудь внутренний орган. В конце концов это сделает кто-то другой, кто найдет мой обглоданный кошками труп. Помедлит, держа мишку в руке, взгрустнет, потом засунет его в черный пакет, и мое детство наконец-то исчезнет.
– Это просто такая форма удержания, – отвечаю я ей. – Прошлое отброшено, но все еще там, всегда там, чтобы тебя бередить.
– Самое худшее – это фотоальбомы, – говорит она. – Когда-то у нее было много друзей. Там все эти снимки, когда она училась в университете, и она выглядит такой счастливой. В окружении парней, девушек, людей ее возраста, и все они веселятся, обнимаются, смеются, наряжаются на вечеринки, и это почти невыносимо.
Я даже не подозревала, что Клэр училась в университете. Боже, мы были так поглощены своей болью, что нам и в голову не приходило расспросить ее о чем-нибудь. Кроме того, я никогда не думала о женах как о чем-то ином, кроме как о дополнении к Шону, как будто они появлялись на свет только тогда, когда он обращал на них свой божественный взор. И, наверное, это его устраивало.
– А теперь она все время грустит, – говорит Руби, – и никто к нам не заходит.
«Мой отец знал, что случилось с Коко».
– Руби, – спрашиваю я, – как ты думаешь, это что-то изменило бы? Если бы она знала? О том, что случилось?
– Что? – Она смотрит на меня с подозрением. – Ты что-то знаешь?
Я резко сдаю назад:
– Нет. Нет, ничего такого. Просто вопрос. Мне просто интересно.
Она отворачивается. Она всегда отворачивается, когда собирается сказать что-то, что заставляет ее чувствовать себя неловко.
– Я просто ненавижу Коко за то, что она с нами сделала, – говорит она и начинает плакать.
– Ох, Руби.
Думаю, она воспринимает это как упрек, потому что обхватывает себя руками, как будто у нее болит живот. Я обнимаю ее за плечи, и она плачет еще сильнее.
