— Господа! — в другие двойные двери вошёл управляющий, ещё более бледный, чем вчера, источая сильный запах тошнотворно сладковатых духов. Его взгляд заметался, переходя с одного гостя на другого, и остановился на Изабелле — та присела в изящном реверансе.
— Изабелла де ла Шаллен, к вашим услугам. Как видите, меня не надо спасать — меня уже спас господин… Лебренн.
Управляющий отрывисто кивнул, подошёл к столу, раскрыл стоявшую на нём коробку и, вынув из неё пистолет, направил на Леона и Эжени. В тот же миг двери позади них распахнулись, и в зал ворвались трое мужчин. Двоих из них капитан узнал — чернобородый разбойник и тот, что держал лошадей. Они бросились к Изабелле — та молнией метнулась в сторону, но не успела и упала, сбитая с ног тяжёлой цепью, сделанной из серебра. Третий из разбойников, тот самый крупный и высокий конюх, выхватил из ножен шпагу и сделал несколько шагов к Леону с Эжени.
— Теперь ты получишь сполна, сучка, — прошипел чернобородый, придавливая свою добычу к полу.
— Негодяи! Пустите! — Изабелла билась и металась, придавленная тяжестью цепи, кожа у неё лопалась там, где её касался металл, на ней вздувались жуткие пузыри. Эжени судорожно оглядывалась в поисках выхода, шепча «Я же говорила, это ловушка!», Леон выхватил шпагу, но управляющий покачал головой.
— Я говорил вам, что надо оставить это дело в покое. Теперь уже слишком поздно. Мне поручено вас убить.
— Поручено — так выполняй, и нечего тянуть! — послышался звонкий, почти мальчишеский голос, и в комнату стремительно вошёл ещё один мужчина — высокий, черноволосый и невозможно красивый, точь-в-точь такой, каким его описывала Изабелла.
— Де Сен-Жермен! — прохрипела она, на миг оставив бесплодные попытки вырваться.
— Жан-Себастьян де Сен-Жермен, к вашим услугам, — он галантно поклонился застывшим Эжени и Леону. — Или Огюст, граф д’Эрвье, как вам будет угодно.
— Сволочь! Убийца! Гореть тебе в аду! — снова забилась Изабелла. — Я не буду твоей рабыней! Никогда!
— Будешь, — в его голосе зазвенел металл. — Не для того я столько лет гонялся за тобой, скрывался в этом заброшенном краю, охотился на жалких крестьян, пил кровь животных, — его лицо перекосилось от отвращения, — пил кровь этой жухлой вдовы, чтобы ты снова сбежала от меня! А вы, — он обернулся к двум другим пленникам, — зачем вы полезли не в своё дело?
— Вы причинили вред человеку, который близок человеку, близкому мне, — с ненавистью ответила Эжени. — И ещё многим другим людям. Я не позволю нечистой силе охотиться на людей!
— Тебе не тягаться с вампиром, — презрительно ответил де Сен-Жермен. — Я вопьюсь тебе в глотку быстрее, чем ты это заметишь. Меня много кто пытался убить, и все потерпели неудачу. С чего вы взяли, что вам повезёт больше?
Эжени промолчала, но Леон догадывался, что она готовится применить свою силу, и ещё крепче сжал эфес шпаги. Де Сен-Жермен заметил этот жест и презрительно расхохотался.
— Шпага здесь не поможет, она ведь не серебряная, да и будь серебряной, не помогла бы! Ватель, — он обернулся к управляющему, — этого убить, Беллу — в подземелье, девчонку — туда же. Может, она сгодится для опытов, — он жутко улыбнулся и облизнулся длинным ярко-красным языком. — Видите ли, вампиры не рождаются естественным путём, и человеческая женщина не может родить от вампира, как и вампирша от человека, но я всеми силами пытаюсь это исправить. Если доведёте дело до конца, — обратился он к слугам, держащим вампиршу, — получите Беллу в награду.
— Нет! — отчаянно закричала Эжени, и этот крик слился с грохотом пистолета, но то был не выстрел — оружие взорвалось в руках у Вателя, и он со стоном повалился на пол, прижимая обожжённые и окровавленные руки к груди. В тот же миг Леон взмахнул шпагой и бросился на здоровяка-конюха. Они сошлись в поединке, в то время как управляющий тихо выл на полу, а Изабелла напрягала все силы, пытаясь сбросить с себя двух мужчин. Де Сен-Жермен оскалился от гнева, видя, что всё идёт не по его плану, и бросился вперёд, одним длинным скользящим прыжком преодолев полкомнаты. Он был уже возле сражающихся, когда Эжени вскинула руки, и вампира невидимой силой отшвырнуло к стене. Обычного человека такой удар бы лишил чувств, граф же поднялся почти сразу, ещё больше разозлившись.
