— Я не верю… охх… что в монастыре может появиться одержимая демоном. Если же в Камиллу вселяется чей-то призрак, то он… не так быстро, Леон… ведёт себя странно. И потом, почему именно в Камиллу? Если бы он вселился в мать Христину, у него было бы куда больше власти! Хотя, с другой стороны, Камилла очень красива… Но я скорее уж поверю, что она… о Боже!.. что она больна или же — что не исключено — искусно притворяется, чтобы избежать наказания за споры с настоятельницей.
Эжени взялась за шнуровку на жилете Леона, но перед тем, как начать развязывать её, снова заглянула ему в глаза.
— Поговорите с Полем, ладно? Могут выясниться очень любопытные детали.
— Понял, — по-военному ответил Леон и с наслаждением прижался к её губам.
***
Следующий день выдался не менее солнечным, ясным и жарким, чем предыдущий. Казалось, что небо зачерпнуло зелень листвы, а листва окунулась в синеву неба, поэтому всё вокруг переливалось сине-зелёным, а сверху на всё это проливались ослепительные золотые лучи солнца. Эжени с утра съездила в монастырь и вернулась с письмами отца, рассказом о невероятно алых розах с пьянящим ароматом и сожалениями, что Камилла Башелье, едва заметив гостью на лестнице, поспешила скрыться. Матильда де Сен-Мартен страдала мигренью, поэтому разговора с ней не получилось, и её дочь вернулась домой — перечитывать письма, полученные Венсаном от загадочной Корнелии, и искать крупицу истины в море загадок. Что касается Леона, то он отправился в близлежащий городок — расспросить местных о садовнике.
Поля Ожье здесь знали хорошо, и сын Портоса, побывав всего в паре таверн, уже сумел составить для себя портрет юноши. Его называли славным парнем, не красавчиком, но симпатичным, женщины, даже те, что в возрасте, мечтательно закатывали глаза и вздыхали, мужчины же отмечали его трудолюбие и явный талант: ни у кого не росли такие пышные и яркие цветы, как у Поля! Вместе с тем о нём говорили как о редкостном упрямце, который добьётся всего, чего захочет, даже если ему для этого придётся себе шею свернуть.
Камиллу Башелье знали хуже, поскольку она прибыла из более далёких краёв, и Леон не выяснил почти ничего нового о девушке, которая так интересовала Эжени де Сен-Мартен. День уже клонился к вечеру, когда бывший капитан закончил свои расспросы и сидел в дальнем углу таверны с кружкой вина, ожидая, когда сюда заглянет Поль Ожье — местные говорили, что это его любимое местечко. Ждать пришлось достаточно долго, но вот садовник в конце концов появился — Леон легко узнал этого статного широкоплечего парня с густой светло-русой шевелюрой благодаря рассказам местных. Поздоровавшись с хозяином таверны и несколькими знакомыми, Поль заказал кружку пива и сел возле окна. Вид у него, как показалось Леону, был встревоженный — несмотря на то, что все в округе называли его весельчаком, сейчас он ни разу не улыбнулся.
Выждав ещё немного, сын Портоса поднялся и, оставив своё вино нетронутым, в несколько широких шагов преодолел разделявшее их расстояние, опустившись на скамью напротив садовника. Тот вздрогнул и поднял свои тёмно-серые глаза.
— Сударь, я вас знаю?
— Леон Лебренн, — он по обыкновению представился фамилией матери. — А ты — Поль Ожье, верно?
— Верно, — в его глазах появилось настороженное выражение.
— Садовник при монастыре святой Катерины?
— Так точно, — Поль отхлебнул из кружки и утёр губы. — А вам что от меня нужно-то, сударь?
— Ты знаешь госпожу де Сен-Мартен? — спросил Леон и тут же поправился. — То есть сестру Терезу?
— Знаю, — кивнул его собеседник. — Хорошая женщина, храни её Бог, всегда доброе слово скажет, не то что мать настоятельница… Нет, о людях Божьих, конечно, или хорошо, или ничего, но уж больно она строгая! Розы мне запрещает садить, говорит, это грех и соблазн! Про розы-то, Божье творение!
— Про розы знаю, — не дал сбить себя Леон. — Мне рассказывала Эжени де Сен-Мартен. Дочь сестры Терезы. Я у неё на службе.
— Ну, — по лицу Поля невозможно было понять, знакомо ли ему имя Эжени де Сен-Мартен и рассказала ли ему Камилла о расспросах девушки.
— Мадемуазель де Сен-Мартен говорит, что её мать в монастыре очень сдружилась с одной молодой воспитанницей, Камиллой Башелье, — Леон не отрывал взгляда от лица садовника, но то при упоминании Камиллы вмиг сделалось непроницаемым, будто высеченным из камня. — Знаешь такую?
— Знаю, — кивнул Ожье. — Тоже хорошая девушка, добрая, всегда розы мои хвалит, не ворчит, как другие сёстры.
— Мать рассказала мадемуазель де Сен-Мартен, а та передала мне, что Камилла с недавних пор страдает потерей памяти. Будто бы она говорит и делает что-то непристойное, бродит ночами по монастырю, но потом этого не помнит. Сестра Тереза опасается, не больна ли её подруга.
— Плохо, если это так, — Поль опустил глаза в кружку. — Ей тогда надо лекаря вызвать или священника… Я-то чем могу помочь? Я ведь, сударь, не лекарь.
— Не лекарь, это верно, — кивнул Леон. — Но ты садовник — хороший садовник, все так говорят. И Камилла — самый драгоценный твой цветок, да?
