Мать Христина, снова увидев гостью, покачала головой и пробормотала: «Что-то вы зачастили к матери, сударыня», однако пропустила Эжени в келью сестры Терезы. Едва переступив порог, девушка поняла: что-то не так. Несмотря на сгустившиеся сумерки, мать сидела в темноте, не зажигая свечей, руки её были скрещены на груди, голова опущена. При появлении дочери Матильда де Сен-Мартен вскинулась, и Эжени вздрогнула, увидев её плотно сжатые губы и сверкающие глаза.
— Явилась, значит, — холодно проговорила мать. — Не думала, что ты осмелишься вновь появиться после того, что произошло пару часов назад.
— Что случилось, матушка? — опешила Эжени, лихорадочно перебирая в голове все события сегодняшнего дня. Она спокойно сидела у себя в номере и читала письма, значит, что-то произошло с Леоном. Он попал в беду, и мать узнала об этом, а также о том, что он состоит на службе у её дочери? Но почему она так разгневана? Боже, что успел натворить Леон за эти полдня?
— И ты ещё спрашиваешь! — Матильда всплеснула руками. Сейчас в ней не было ничего от кроткой сестры Терезы, губы дрожали, глаза метали молнии, и казалось, она готова испепелить дочь взглядом. Эжени тут же вспомнила все ссоры, случавшиеся в их замке ещё в то время, когда был жив отец, и поёжилась — Матильда, при всей её холодности, могла быть страшна в гневе.
— Ты сама пару часов назад явилась ко мне, выложила всю правду про тебя и твоего любовника, умчалась, будто за тобой черти гнались, а теперь приходишь как ни в чём не бывало и называешь меня «матушкой»? Ты правда надеешься, что я прощу тебе то, что ты натворила?
— Любовника? — прошептала Эжени. Голова у неё внезапно закружилась, и она была вынуждена прислониться к стене.
— Твоего капитана гвардии или кто он там? Луи — так, кажется, его зовут?
— Леон, — одними губами проговорила девушка. Сердце её колотилось так сильно, что стук отдавался во всём теле, особенно в висках, лицо горело, и она была уверена, что щёки у неё пылают красным.
— Неважно, — отмахнулась Матильда, поднимаясь со стула. Эжени в страхе отступила, опасаясь, не залепит ли мать ей пощёчину — уж очень разгневанной она выглядела. — Вот так, значит? Едва успев остаться одна, ты позоришь отца, нанимаешь на службу невесть кого, носишься с ним по лесам и полям, берёшь его себе в любовники! — последнее слово мать будто выплюнула. — А потом ещё находишь в себе наглость прийти ко мне, в дом Господа, — она широким жестом обвела стены кельи, — и со смехом признаёшься мне в этом!
— Признаюсь? — пробормотала Эжени, сильнее прижимаясь к стене. — Со смехом? Я?
— А кто же ещё? Мы тебя никогда не били, но честное слово, ты заслуживаешь хорошей розги! Был бы жив отец, он бы тебя не пощадил!
— Почему ты думаешь, что это правда? — дрожащим голосом спросила дочь. — Насчёт меня и капитана Леона?
— Потому что я не понимаю, зачем тебе лгать мне, — высохшая грудь Матильды тяжело вздымалась под рясой. — И сложно выдумать такую складную историю. Кроме того, я спросила сестру Марию — а у неё сестра прислуживает в гостинице — и она подтвердила, что ты приехала с каким-то мужчиной и остановилась с ним в одном номере!
Она перевела дух, опять опустилась в кресло и продолжила уже более спокойным тоном:
— Впрочем, мне нет дела до того, правда это или выдумка. Если выдумка, то ты лжёшь в лицо своей матери в доме Божьем! — она снова указала на окружавшие её стены. — Если же правда, то ты бесчестишь себя с каким-то проходимцем в доме твоего отца…
— Леон не проходимец! — Эжени сама поразилась тому, как зазвенел её голос. — И этот дом теперь принадлежит мне! И я… я люблю Леона!
— Ты ничего не знаешь о любви! — воскликнула Матильда, и в её голосе послышались слёзы. — Я бы желала проклясть тебя, отречься от такой дочери, но я слишком слаба для этого. Поэтому уходи, я не желаю тебя больше видеть!
— Взаимно, матушка, — прошептала дочь и стрелой вылетела из кельи. Она не помнила, как выбралась из монастыря и доехала до гостиницы — в ушах у неё всю дорогу звоном колокола звучали слова матери: «Я бы желала проклясть тебя…». Господи, но откуда она узнала? В первые минуты, когда сошло оцепенение и на смену ему пришла горькая, раздирающая душу обида, Эжени хотела развернуться и кинуться обратно в монастырь — бросить в лицо матери все те обидные слова, которые пришли ей в голову лишь сейчас. Она никогда не умела постоять за себя в ссоре — всегда молчала, позволяя поносить себя, а те слова, которые нужно было сказать, находились намного позже. Эжени уже натянула поводья, готовясь развернуть Ланселота, но тут новая мысль, пришедшая в голову только сейчас, заставила её замереть на месте, остановив нервно фыркающего коня.
