— Конечно, нет! Нечисть водится по всему миру, просто у нас её больше или же она хуже прячется. Но нечисть далеко не всегда опасна и таит в себе зло — думаю, вы и сами уже это поняли.
Леон вспомнил Филиппа, пытавшегося в облике козла спасти свою семью, вспомнил отцов-мушкетёров, бесплотными тенями следовавших за своими детьми, и кивнул.
— В конце концов истинной причиной зла всегда оказывается человек. Именно поэтому я согласна, что нечистой силе тоже надо где-то жить. Именно поэтому я хочу не воевать с ними, а договариваться, исцелять, изгонять — это возможно, если знать правила. У меня здесь, — Эжени обвела рукой библиотеку, — множество книг о магии, травах, зельях и колдовстве. Но об этом не знают даже Сюзанна и Бомани, — она строго посмотрела на него. — Я надеюсь, что вы будете хранить это в тайне, ведь я вовсе не жажду, чтобы меня обвинили в колдовстве.
— Клянусь, — Леон прижал ладонь к груди, потом потряс головой. — Простите, но я ещё не совсем пришёл в себя. Одно дело — допускать возможность существования чего-то мистического, и совсем другое — видеть это своими глазами и понимать, что это окружает тебя, что ты можешь столкнуться с нечистью в любой миг.
— Ещё не поздно уехать, — Эжени глядела на него сочувственно, и это разозлило бывшего капитана.
— Нет уж, я принял решение. Не так давно в Париже я отказался служить Кольберу и королю, потому что больше не хочу, чтобы другие люди управляли моей судьбой. Здесь я хотя бы сам могу принимать решения. И я могу послужить делу добра, защите невинных людей от нечисти… или от таких, как Жиль Тома. Если уж вы стоите на страже людей и нечистой силы друг от друга, то позвольте мне встать рядом с вами. И простите, что сначала не поверил во все эти байки о лесных духах и прочем.
— В этом нет ничего удивительного, никакой разумный человек, не сталкивавшийся с призраками и тому подобным, не поверил бы в это, — мягко заметила Эжени. — Вы и так достаточно быстро пришли в себя и даже согласились остаться, за что я вам очень благодарна.
— Ещё один вопрос, — Леон пытался привести в порядок мысли, пёстрым хороводом кружившиеся в его голове. — Сюзанна и Бомани знают? Насколько много они знают?
— Сюзанна относится к нечисти как к землетрясениям или, скажем, извержениям вулканов. Она знает, что они есть, знает, что они опасны, но уверена, что они не коснутся её, если соблюдать все правила — носить крестик, не выходить из дома после захода солнца, не бродить одной в лесу и так далее. И должна сказать, эта вера отчасти защищает её. В таких делах вера значит очень много. Бомани же наоборот, изо всех сил старается не верить, хотя он явно знает больше, чем показывает. И его неверие тоже защищает его. А во что верите вы, господин Леон?
— В шпагу, — помедлив, он опустил ладонь на эфес шпаги. — В своё оружие и в свою силу. В себя.
И тут Эжени впервые за всё время их знакомства улыбнулась по-настоящему, обнажив ровные белые зубки, и серые глаза её засияли.
— Это лучшее, что вы могли сказать. Вера в себя остаётся, даже когда утрачена всякая другая вера. А значит, мы ещё можем побороться.
И она, слегка сжав руку Леона, ободряюще посмотрела ему в глаза.
Следующие несколько дней, последовавшие за разговором о нечистой силе и способах борьбы с ней, прошли на удивление спокойно, но Леон достаточно прожил на свете, чтобы понимать, что всякое спокойствие — это всего лишь затишье перед бурей. Кроме того, осень подходила к середине, а он где-то слышал, что именно в это время духи опаснее всего — они носятся над полями вместе с холодным ветром, путаются в теряющих листья ветвях деревьев и заставляют путников блуждать по лесу, таятся под подёргивающейся ледком водой.
Между тем жизнь в замке и вокруг него шла своим чередом. Крестьяне занимались сбором урожая, охотники выслеживали дичь, Эжени то подолгу сидела в кабинете с какими-то бумагами, то ездила по деревням. Бомани ухаживал за лошадьми и хлопотал по хозяйству, постоянно бормоча, что неплохо бы законопатить щели к зиме и поставить мышеловки, чтобы мыши и крысы даже не думали забрести в замок. Сюзанна мыла, стирала, стряпала, напевала песни и предлагала вместо мышеловок завести кота — он, дескать, будет охотиться на мышей и согревать её своей пушистой шубкой.
