Никогда раньше, да и позже тоже, подобные решения правительством страны не принимались: но речь шла о ликвидации последствий Чернобыльской аварии, а потому и разрешалось единожды нарушить все санитарные нормы…
К чести ученых ИАЭ они сделали все возможное, чтобы максимально снизить опасность такой транспортировки. Был подобран специальный контейнер, сделана защита из свинца, подготовлена «горячая камера».
8 сентября две машины вышли из Москвы в Чернобыль.
Рассказывает А. Н. Киселев, заместитель начальника Отдела ИАЭ:
«Нужный нам фрагмент технологического канала нашли сразу. Он лежал на промплощадке, огороженный предупредительными знаками. С торца хорошо было видно, что все 18 твэл на срезе заполнены таблетками топлива… Труба канала была черного цвета и казалась круглой. Мы приготовили тонкостенный пенал на длинных тросах, чтобы дистанционно надеть его на канал и перенести на растяжке в контейнер. Но канал в пенал вошел только наполовину. Пришлось пенал сбивать, а на канал набросить петлю из троса. Оставалось только на тросах перенести его в контейнер. При таком раскладе полученная доза может быть высокой, а согласно приказу по Институту сотрудники, получившие 25 бэр и более, отстраняются от дальнейших работ. Не договариваясь, члены бригады снимают накопители дозы и передают их дозиметристу, они выполнение этой работы считают долгом человеческой и профессиональной чести… Но главная неожиданность ждала нас впереди. Канал вошел в контейнер только наполовину! Военные при перевозке его немного смяли, а мы этой вмятины не заметили. Все отошли. Сцена как в «Ревизоре». На промплощадке нашли кувалду с длинной ручкой. Вот и выход. Я влез на машину и ударил по каналу один раз. Канал вошел в контейнер приблизительно на сантиметр. Успел ударить не более трех-четырех раз, чувствую, что меня тянут за плечо и отбирают кувалду – смена пришла… Вскоре контейнер был закрыт, и мы поехали отмываться и менять спецодежду в санпропускник 1-го блока… Рано утром меня на вертолете доставили в киевский аэропорт и посадили в самолет, вылетающий в Москву, где меня уже ждали для подготовки к встрече машины с контейнером. А она в сопровождении 2 машин ГАИ шла в Москву. К колонне близко никого не подпускали…»
«Самородок» сообщил ученым, что в момент взрыва он находился над опорой реактора. Этот сектор в процессе аварии расплавился, и через него протекала «река» из топливосодержащей массы.
Ну а то, что этот кусок канала оказался на крыше 3-го блока, обыкновенное чудо, специально свершенное для ученых, чтобы они могли понять, как именно развивалась авария.
Еще два года назад здесь стоял «рыжий лес». Теперь его нет. Желтый песок и равнина, где пока не растет ни трава, ни кусты, ни деревья… «Рыжий лес» принял на себя удар ядерной стихии, и тогда, два года назад, бронетранспортер, на котором мы ехали в Припять, прибавил скорость, чтобы побыстрее проскочить зараженный участок, – приборы показывали: здесь очень опасно.
Теперь лес исчез. Он «похоронен» – убраны деревья, кусты, почва. Всего одно лаконичное слово – «дезактивация». Дорога на Припять уже не опасна, и тут, у единственного дерева, оставленного неподалеку от саркофага, можно останавливаться. Более того, надо обязательно побыть несколько минут, чтобы почтить память тех, кто сражался с ядерной стихией, и тех, кто погиб здесь много лет назад – в суровые годы Великой Отечественной.
Не известно, кто написал эти строки. Сначала они относились к партизанам, которые были казнены здесь фашистами в годы войны. От того времени остались скобы на ветвях сосны… Сегодня это дерево, оставшееся от «рыжего леса», – свидетель подвига тех, кто ликвидировал аварию на Чернобыльской станции.
Трудно пока сказать, устоит ли эта сосна. Ведь ее ствол, ветви, корни «впитали» радиоактивную пыль, доза облучения велика, даже такой могучий организм, как это вековое дерево, не может ее выдержать… Но ученые ищут способы, как сохранить его, «законсервировать», чтобы наши дети и внуки, глядя на причудливую сосну, вспомнили еще раз о подвиге своих отцов и дедов, которые спасли человечество от фашизма и погасили ядерное пламя Чернобыля.
Восемь дней писал пьесу. Не мог даже заснуть: герои «не отпускали» ни на минуту. Галя Николаева (она вот уже четверть века перепечатывает на машинке мои рукописи) плакала… Это была первая реакция на пьесу…
Зашел в гости Юрий Апенченко. Попросил написать статью для «Знамени». Я показал ему пьесу. Он взял ее на один вечер. Утром позвонил, сказал, что «знаменосцы» единодушно решили публиковать «Саркофаг» в сентябрьской книжке. Я удивился – непривычны такие темпы: ведь уже шел июль…
Юрий сказал, что «знаменосцы» считают своим долгом сказать правду о Чернобыле.
Олег Ефремов прочел пьесу. В программе «Время» он заявил:
