–
– И ее тоже. Было несколько вариантов, в том числе и весьма похожий… Но это все полигоны, взрывы, и занимаются такой работой испытатели – им по профессии положено переживать разные ситуации и рисковать. А Чернобыль сильно отличался тем, что в орбиту этого события попало много людей, которые никакого отношения не имели ни к испытаниям, ни к атомной энергетике. Правда, электроэнергией от АЭС они пользовались, но тем не менее…
–
– Так сложилась судьба, а потому стараюсь трезво оценивать происходящее и принимать те меры, что необходимы с моей точки зрения как профессионала. Именно так мы работали и на ядерных полигонах, и в Чернобыле.
Неопределенность порождает страхи.
Чаще всего они бывают необоснованными. Но на этот раз все было иначе – от ядерного топлива, его состояния и положения, зависела судьба не только Чернобыльской АЭС, но и районов, окружающих ее, и даже Киева.
Сначала некоторые ученые предполагали, что может произойти ядерный взрыв. В том случае, если по каким-то причинам топливо «сконцентрируется»…
Это предположение было сразу же отвергнуто: взрыва ядерного не будет! А вот цепная реакция вполне возможна.
Работы по топливу были сразу же засекречены. Все, что связано с ураном, плутонием, некоторыми другими материалами, разглашению не подлежит. Да и подобная информация интересует только специалистов, ну а общественности достаточно знать, что ядерного взрыва не будет.
И теперь (ну совсем как «в старые добрые времена», то есть при Берии) в отчетах и справках появился термин «у.е.». Его не следует путать с обозначением долларов и фунтов. Теперь «у.е.» – условная единица – расшифровывалось как «рентген в час».
Секретность мешала ученым обмениваться информацией, которую они получали внутри 4-го блока, а ее в течение первых трех лет после аварии было много, причем некоторая из них была очень интересна и необычна.
Внутрь 4-го блока физики проникли в поисках топлива.
Но где же оно?
Ясно, что оно расплавилось и растеклось. Но куда? И где его искать?
Определить расположение топлива – и больших масс, и отдельных фрагментов – было главной задачей ученых. Пожалуй, уже с самого первого дня отсутствие информации о топливе больше всего беспокоило их.
И что происходит внутри 4-го блока?
Предстояло войти внутрь, провести тщательную разведку всех помещений, куда можно пройти сквозь развалы. Ясно, что сделать это будет непросто, так как разрушения грандиозные.
Уже первые «походы в ад» показали, что работа предстоит долгая и очень трудная. Параллельно с поисками топлива шла оценка состояния конструкций. Некоторые из них были в критическом состоянии, они могли обрушиться в любую минуту. Эти конструкции пришлось укреплять.
Рассказывает А. Н. Киселев из Отдела радиационного материаловедения ИАЭ:
«Один из радиохимических анализов показал, что в лавообразных топливосодержащих массах содержится до 20 процентов ядерного топлива. Эта оценка была широко распространена, однако, как оказалось впоследствии, этот результат был завышен более чем в два раза. Но в тот период у многих специалистов создавалось впечатление, что почти все топливо, находившееся в активной зоне, перешло в процессе аварии в расплав. Для выяснения данного вопроса начались работы по бурению исследовательских скважин… Получили возможность через скважины, используя перископ или видеокамеру, заглянуть в бывшее реакторное пространство и собственными глазами убедиться, что реактор пуст…»
И все-таки при бурении скважин довольно часто натыкались на топливные скопления. Нужно было взять пробы, но сделать это было нелегко, так как вода, используемая при бурении, сразу становилась радиоактивной. Помещение, откуда велось бурение, приходилось дезактивировать.
Так как с образцами нужно было работать, то пришлось в одном из помещений 4-го блока организовать подобие «горячей камеры». В лабораторный шкаф установили защитное стекло с набором дистанционных захватов. Образцы можно было уже исследовать, фотографировать и в каждой пробе регистрировать дозы излучения.
Более ста проб было отправлено в Москву, в Институт атомной энергии.
Иногда пробы отбирались с нарушением всех инструкций. Обычно в бригаде было два-три человека. Один из операторов подбегал к топливной массе и ударял по ней ломом или киркой (по-научному «пробоотборником»), отлетевшие куски собирал в полиэтиленовый мешок и быстро возвращался из опасной зоны. Потом пробу помещались в специальный контейнер.
Физики считали, что так работать намного безопасней. К примеру, в «слоновой ноге» – гигантском скоплении расплавленного топлива – дозы по гамма-излучению были порядка 1100 рентген.
Во время наскока, удара киркой и сбора образцов каждый участник операции получал по 0,3 бэра.
Если бы пробы добывались иначе, то дозовая нагрузка возросла бы в несколько раз.
Всего из обнаруженных топливных скоплений было отобрано 200 проб.
