– Капитолина, ты свою козу ищешь? Она чуть выше за ручьем, объедает кусты курильского чая.
– Спасибо, – едва вымолвила Капитолина, – тетя Тася…
– А что бабушка твоя? Здорова?
– И моя здорова! – встряла вдруг Дарима. – И моя тоже здорова.
– Ну и слава богу. – Женщина перевязала платок потуже и скрылась так же, как и появилась – видением.
– А ты че заорала-то так? – спросила Капитолина подружку.
– А я боюсь ее. Ужас как боюсь! Она же ссыльная!
– Ну и что? Она же монашка!
– Ага! А по лесам как шастает! Ее и на Чайной видели…
Сильва выскочила на них сама. Ее, видать, спугнули кабаны. Капитолина тут же выломала дрын, и все трое пустились наутек…
Большой Павле не спалось в горнице. Душно, дыхалки не хватает. «Полежу в сенцах», – подумала она. Сняла с печи тятенькин еще тулуп, прилегла на летнюю лежанку, под пучки прошлогодних трав. «Скоро Илюха Косой припрется, – подумала она, – полежу, дыхну чуток…»
Илюха Косой, управляющий зверопромхоза, собирал работниц на ферму. «Еще три дома до меня, – подсчитала Большая Павла. – У Манюни он самогоночки выпьет… Успею».
И тут же такая тяжесть навалилась ей на грудь, что она закрыла глаза и увидела Степана. Он прямо встал перед нею. Тот еще, молодой, осанистый, с ражей рожей… Глянул въедливо, спрятав в глубинах своих глаз наглую золотистую зелень.
– Степа, ты? Живой! – сквозь сон выдохнула она.
– А как же, – усмехнулся он. И эта его усмешка, так страшно знакомая ей, наждаком продрала ей сердце. Давно забытый трепет холодком пробежал по ее черствеющему телу.
Нагнулся, и она узнала горячий его дых, смешанный с едким запахом пота и махорки.
– Павушка моя! Соскучилася?!
Только он один на всем белом свете звал ее так, и она махом, всей своей внезапно молодеющей душой рванулась к нему.
– Пава, отдай ключ, – прошептал он, и запахло серой, звериной шерстью. Мороз пошел по ее коже. Она почуяла ключ шероховатый, увесистый, и крепко сжала его в своей тяжелой длани.
Большая Павла никогда не сопротивлялась ему в жизни, а тут молча сжималась, отводя лицо от его жадных, ухватистых губ, а руку с ключом – за спину. А он теснил ее, все страшнее и настойчивее. И сил не хватало дышать в тисках. Шерсть его словно росла на глазах. Густая, грубая и забивала ее рот… Сердце колотилось, потом ослабевало, останавливаясь…
«Помираю ведь, – поняла она. – Господи, хоть бы Таисия стукнула… Аришка напужается. Реветь будет». Сознание ее путалось. Она чувствовала, что проваливается, затягивает ее черная воронка. А этот, обличием Степана, давит ее, и ледящая клешня его пробирается под спину, к ключу.
– Господи, а Анютка-то как же! Она же без меня не управится с девками!
Большая Павла напрягла все свое сознание, забарахталась в нем, как слепой щенушка, и все открывала костенеющий рот, чтобы закричать Таисию, но прохрипела: «Господи, Матерь Божия!» – крик ее писком пробрался сквозь густое ее, громадное тело, но ей сразу полегчало. Она уже очухивалась, пыталась встать, но закрыла глаза и вновь увидела Степана. Они шли вдвоем по меже пашни. Она все глядела на его кирзухи и боялась, как бы он не сошел с межи. А пашня ровная, глубокая, черная… жирком лоснилася. На меже еще хрустел последний мартовский ледок.
– Простудишься! – сказал он ей. – Чего вырядилась! – Тут она увидела, что стоит в одной рубахе. До пят рубаха… Белая… Большая Павла положила ее в узелке на смерть. В сундуке рядышком с той шалью, которую купил ей тятенька-покойник… И она пошла за ним, чуя, как опять полонится ее тело волнением и тягою к нему, бандюге и убивцу. Сильному, тяжелому, ражему. И сладко становилось, как в раю… Как всегда, когда он был рядом. «Пойду за ним, – подумалось ей, – хоть куда пойду. Куда он, туда я…»
И такой ветер налетел на пашню с Саян, что насквозь проняло… «Сквозь кости снег на Саянах, оттого и злой ветрило», – подумала и задрожала.
Степан обернулся.
– Дай ключ, – сказал он ей. – Я подержу его, а ты ступай.
И тут в этой дрожи она почуяла, как тяжелеет ключ в руке. Словно тоннами наливается… Уже и не удержать.
– Нет, – сказала она. – Не дам. – И увидала, как сквозь ласковую улыбку его просвечивает жуткий оскал, и лицо его распадается как личина, и он ударил ее по лицу. Раз и два, и загорелись щеки. Она закричала и открыла глаза…
По щекам ее била ссыльная монашка Таисия, трясла за плечи. Потом брызнула ей в лицо из ковша водою. Рядом с Таисией стоит Зойка Проворова, Дуняшкина дочка, розовая, как куколка, с кудельками кудряшек под теплым платком.
– Ты че, теть Паш? – жалобно пропищала она. – Ты че, вставай, а то помрешь.
– А я ведь обмирала, бабы!
Ссыльная Таисия потрогала ей лоб, потом пощупала пульс.
– Почто в сенцах-то спишь? У нас мамка еще с печи не слезла. Глянь че снегу-то навалило!
– Снег, что ль?
– Ой, снег, теть Паш. Прям зима вертанулась.
Зойка тараторила без умолку, и от ее трескотни, казалось, прогревается воздух.
– Открой сенцы-то! Мне не видать ниче. Ослепла, может, я.
Зойка опрометью кинулась к двери, распахнула ее, и белый свет волною хлынул в сенцы. Воздух морозцевато засладил.
