За тятенькой Большая Павла жила, что за скалою. Никакие ветра ее не донимали. В церковь ходила, как картинка рождественская. Шали не шали, сапоги не сапоги… В церкви стояла первая. Попы ей лично кадили и кланялись. От женихов отбою не было.
Гордыня в ней цвела, что вешний сад. Любила она всегда и везде первой быть. Самой-самой. Чтоб равной ей не было ни в игрищах, ни в песне, ни в работе. Бывало, на вечерках девки запоют-затянут, а Павла выждет, как у них и дых отойдет, и подаст свой раскатистый глас, да так, что все обернутся на нее и поймут, что она всех голосистее. И переспорит, и перепляшет. Такая уж яровитая уродилася. Недаром ее звали Большая Павла. Тятенька, бывало, и призадумывался: «Где ж тебе, Пашка, мужик-то сыщется? На всю округу тебе пары нет. Такая уж ты, прости господи, орясина».
А Степана тогда не то что в округе, и в Сибири-то не было. Из России пригнала его лихота в Брагинский балаган, в лязгающих кандалах, красивым молодым каторжником…
Маменька, Павла Малая, в очередной раз занедужила. «Сходи, – говорит, – в балаган за клюквою. Она мне помогает… По осени еще тятенька рассыпал клюкву по чердаку балагана, да по зимнику сбегай грибов сушеных прихвати». Тятенька кивнул головою, мол, сбегай, заодно тайничок там проведай наш…
Начинался Великий пост. В церкви уже отстояли Покаянный канон, отметали земные поклоны. Сливки сбивали в масло, яйцо складывали в корзины. Подошла пора грибным супам, да киселям, да редьке. Вечерами вся семья щелкала орехи кедровые, в большой чан скидывали. Потом Большая Павла толкла ореховое зерно. К утру подымалось масло. Две ложки в грибной суп, и никакого мяса не надо…
Большая Павла пошла в балаган в охотку. На Масленицу Большую Павлу просватали. Тятенька привез из Иркутска богатого купца, единственного сына знатной фамилии. О чем они говорили, запершись в горнице, никто так и не узнал, но Большая Павла вышла на смотрины, что жар-птица. В косынке китайского шелка, шитой жемчугом, атласных лентах, гарусной шаленке на плечах. Тятенька так и крякнул: глянь, мол, какую отдаю.
Жених едва поднял на нее серые свои, выпуклые глаза. Сидел, что барчук, подтачивал ногти. У Большой Павлы сердце тоже не екнуло… Свадьбу назначили на Покрова. После Поста решено было шить приданое…
Большую Павлу как ни волновали разговоры о замужестве, о городе, но все же было жаль расставаться с любимыми местами, Байкалом, зимовьем, отцом…
Перед зимовьем девушке бросилось в глаза, что молодой ночной снежок притоптан на крыльце… Вошла тихо, встала у порожка. Зимовьюшка натоплена. Чайник на печи. На столе кружка. Пахнет распаренной травой…
Он вылез из-под старого тулупа, висевшего на крючке у двери. Заросший до глаз, громадный, в тяжеленных ичигах, которые прорывались на его окровавленных, распухших ногах.
– Ты меня не бойся, – говорит, – девонька. Я сам тебя боюсь!
И взгляд его из-под смолянистых бровей. И дерзкий, как острие кинжала, и жалобно-просящий одномгновенно…
Едва сбили кандалы. Большая Павла вынула из потайного угла топорик и нож, добыла с чердачка клюквы с брусницей. Отпоила его морсом. Смазала раны салом. И ведь не испугалась. Не тятенька родной встал перед нею. Каторжник… Убивец!
На другой день соврала маменьке, что не прибрала топор в зимовейке. Мамушка как-то так строго глянула на дочь, что у девки душа в пятки рванула. Почудилось, что знает мамушка! Но мать промолчала, и Большая Павла летом взлетела на гору…
Через неделю Большая Павла согрешила, не устояв перед горячим натиском его бесстыжих рук, режущих дерзких глаз… Одыбал, бандюга!
Весь этот жаркий пост Большая Павла собрала и утрясла в своем сердце, весь до копейки по запахам, свету, весеннему гомону птиц, по соболькам и белкам, которых она видала в ту весну по дороге к возлюбленному. Все сохранила в утробе своей до краешка. Только и было в жизни ее зимовьюшка та да шалаши, уворованные у судьбы. Прикипела к нему, как припаялася. Иной раз минуточки без него не могла. Горько любила, страшно, смертно…
Велик был грех, велика и расплата. Своей жизни не хватило расплатиться. Дочерью еще платит. А буряты! Все перемерли. Как отливом смыло всех… Никого не осталося.
Ино казалось ей, что не была эта ее жизнь. Она посмотрела ее в каком-то сне. Чужом и ненужном, который к ней, Большой Павле, красивой, сильной, гордой, не имеет никакого родства.
Жизнь несправедлива. Молодость птицей вспорхнула и следа нету. А потом муки, роды, чужой мужик, бурят, роды, могилы… Чужие дети…
Степан ждал ее. Она летала к нему молодой птицею. Сразу попадала в объятия его жадных, жестких клешней…
А они, как молодые кони, боролись, баловались, любились. Встанут рядом, рослые, сильные… Под стать друг другу. Горы могли бы вместе своротить.
Наворотили пузо… На Страстной неделе Большая Павла поняла, что она в положении. Степана надо было выводить в люди.
