Тогда-то она и свершила тот страшный грех. Переступила через тятеньку. Полетели, посыпались его кисеты с золотом. Отошли в загребущие руки самородки с камешками… И приданое ее, и «черные дни», и тюки с шелками… Почитай, все добро тятенькино спустила. Вся контрабанда его, потом и кровью добытая…
В мае как раз по пасхальному неверному теплу вышли они со Степаном из тайги и подались в Тунку. Там Большая Павла все ходы и выходы знала. Кому сколь дать, кого умаслить, кому продать. Спроворили молодцу паспорт, у монголов справили одежонку, успели в Китай сходить за чаем… Вернулась в Култук девка уже с добрым пузом. Степана отослала к Мирону, в батраки. Иди, говорила, понаемничай, Мирон дядька мне, в гору пошел, амбары строит под пушнину… Ему руки нужны. Через месяц посватаешься ко мне принародно. Покроем грех-то. До родов обвенчаемся…
От удара, что нанесла Брагиным единственная дочь, маменька слегла. Тятенька ликом скособочился, так и не оправился…
Все перенесла тогда Большая Павла. И вожжи, и слезы, и упреки, и насмешки односельчан… Пересуды бабьи до смены режима не умолкали…
Надо было взять Степана за руку и сразу из Тунки к тятеньке в колени: «Прости, мол, благослови!» Да куды там!
Молодость бездумна, нерасчетлива, горда!
Все ждала каждую минуточку сватов, чтоб как положено, по-людски грех прикрыть. Ночами выла в баньке: «Степан!.. Где ж ты?» Да и был ли он Степаном?! Наплел девке с три короба, а она и уши развесила…
Не с добра ведь ему кандалы навесили! Убивец, он и есть убивец! Как-то спросила его: за что убил? Да так, говорит, в драке, не рассчитал… Разве ж он правду скажет!..
Вечерами тайно выходила со двора, все глядела на высокий пятистенок дядьки Мирона. Ярко светились огни его двора. Празднично…
Перед самым Покровом прошел слух, что Мирон дочь отдает, тихоню свою Анфису, за своего пришлого батрака. Говорят, богатого.
Потом явился к Брагиным сам Мирон Ефремов, звать родню на свадьбу.
– Примаком идет в дом! – уязвил брата тятенька. – И ты отдаешь?!
– Примак не примак, новым домом отделю. Пущай живут. У него самого золотишко водится… Парень не промах.
– Гляди, не каторжник ли? – не унимался тятенька.
– А в каком доме у нас на чердаках кандалы не пылятся?! Почитай, каждый третий – каторжник! Че поделаешь, раз девка по нему сохнет. Повешаюсь, говорит, а за другого не пойду. Че ж мне, кровинку свою обделить?! Чтоб кляла меня потом. Пусть уж по любови идет.
– Смотри, как бы тебя не обделила потом, кровиночка-то твоя…
Дядька Мирон понимающе глянул в проем двери, где сидела на сундуке его племянница, кивнул головою и сказал: «Ну, бывай, брат»… И ушел.
Тятенька уже начинал догадываться про Степана и чье у него золото.
На свадьбу Брагины не пошли…
Перед самым венчанием Большая Павла подкараулила его в переулке, подле ручья.
– К попу пойду, – пригрозила она. – Исповедаюсь.
– Погоди, еще успеешь! До смерти далеко.
Взгляд его был исподлобья, наглый, насмешливый. Курил самокрутку, бросил ей под ноги. Ушел, не оглядываясь…
Вернувшись домой, Большая Павла встала в горнице перед зеркалом. Высокая встала, наливной полноты баба. Шея высокая, белые косы, что заря. В работе сроду устали не знает, что на поле с серпом, да цепями, что в кедрачах с молотом… Пряха завидная… А Анфиса-сестрица сроду полудохлая. Бледненькая, недоросток. Тихонюшка, слово не вымолвит. В поясе, что муха, дунь – переломится… И дядька Мирон не богаче тятеньки.
Любила Большая Павла честь, да потеряла ее.
На Покров Степан венчался. Честью шла Анфиса под венец, который все ждала Павла. Бесчестием, позором и разорением покрылась седая голова тятеньки Афанасия Брагина. Изменился он, страшным стал. Не тем родным и надежным, а почти как Степан – чуждым и враждебным…
Матушка исплакалась, что свечка, таяла на глазах. В ногах каталась у тятеньки – не бей! Лучше выгони. Родится дите, все исполосованное.
Как в могиле, темно и безмолвно было в доме Афанасия, когда пролетел мимо дома свадебный поезд. Только тятенька хрипло молвил: «За последнего бурята отдам. Не пожалела ты моей старости, то и мне тебя не жаль…»
Сказал и отдал.
Сваха все уговаривала ее – иди за Долгора. Ему за шестьдесят. Детей у него нет. Помрет скоро. Останешься хозяйкой во дворе… Тогда уж за кого хочешь пойдешь. Грех-то венцом прикроется… Честной вдовой останешься…
Долгор был породистый, сильный бурят, чуть монголистый. Добродушный, крупный. Жалел ее по-своему…
Ромашка родился сразу после того, как окрестили Долгора, и Большая Павла обвенчалась с ним в погостной церквушке на краю Култука, и Долгор в приемыше души не чаял. Долгоровы они, все дети Павлы Брагиной, все носят его фамилию…
