В конце концов, вся эта возня угрожала мирским и духовным основам государства. Разве не покарал Великий Дракон горделивых предков, чьи дворцы и обсерватории парили прямо в небесах? Многими знаниями кичились те люди, но это не спасло их разум от чар живых камней, а дома от огненной ярости падающих звёзд. Старый мир рухнул, от него остались лишь волшебные сказки, переплетённые с наставлениями первого Смотрящего-в-ночь. Теперь его называли Стальным Фениксом, этого посланника Дракона, что говорил с духами, поднял людей на битву с живыми камнями, отбил у них Священную Столицу и обещал возвращаться вновь и вновь, чтобы вести человечество к новым свершениям. Двадцать одно воплощение Прозорливого успело с тех пор прийти и вернуться в страну духов, нынешний правитель считался Двадцать Вторым. Каждый раз Трое Ближайших искали возрождённого по всей стране, ведь именно в них жила память ближайших соратников Первого… Или так они говорили.
Видя дела троих высших сановников, Дарсен Тагар часто в том сомневался. А если трое пауков были самозванцами, что мешало им выбрать обычного слабовольного человека, которым удобно управлять, оставаясь в тени трона? Когда-то генерал Тагар верил, что этого не допустит Лазурный Дракон. Но не была ли его вера столь же наивной, как страх простолюдинов перед живыми камнями — неповоротливыми морскими зверями, любящими погреться на прибрежных валунах? Тагар убил достаточно этих существ, чтобы сомневаться в колдовских способностях, о которых твердили хранители заветов. Уродливые твари, пожалуй, были смышлённей водяных буйволов и метко швырялись камнями, но…
— Мой генерал, — прервал бег его мыслей почтительный полушёпот ординарца, — ритуал близится к концу.
Генерал непроизвольно сморщил нос. Одна мысль о едких испарениях киноварных снадобий, смешанных с дымом благовонных палочек, рождала тошноту. Обычно Прозорливый разрешал начальнику своей стражи появляться в самом конце алхимических ритуалов, чтобы вынести полубесчувственного правителя из Зала Созерцания. Но сегодня Тагару было велено вернуться раньше.
— Солдаты готовы? — буркнул Дарсен Тагар.
— Да, храбрейший! — отчеканил ординарец.
Первый полководец сжал губы и повернулся к садам Внутреннего города, из тёмной чащи которых вздымалась в алеющее небо рукотворная скала древнего Святилища. Вырезанные забытыми мастерами из твёрдого гранита склоны были на две трети покрыты кружевными барельефами, на которых, среди величественных стволов и гибких лиан, в благоговейных позах застыли люди, звери и духи — существа одновременно прекрасные и жуткие в своей непохожести на все, что генерал когда-либо видел. Выше, там, где природные скалы укрывала ледяная шапка, сверкал серебристый металл, увенчанный россыпью прозрачных кристаллов. Бурный поток вытекал из резной арки у подножия скалы и, закрутившись спиралью вокруг святилища, исчезал в туннеле под неприступной стеной Внутреннего города, чтобы вновь пробиться из земли сотней фонтанов среди поместий и лачуг города внешнего. Говорили, будто в сердце скалы скрыт и другой источник — источник бессмертия и непреодолимой мощи, которой духи наделили великих предков. Но вход в древнюю святыню был запечатан по приказанию Тринадцатого воплощения, а, может, и задолго до него. Потомкам приходилось довольствоваться малым. Двадцать Второй практиковал внешнюю и внутреннюю алхимию, которой его увлекли старые советники, в Малом Павильоне, полностью скрытом под кронами вековых сосен древнего парка.
Солдаты, заскучавшие было у его дверей, встряхнулись при виде командующего и синхронно приложили к груди правые кулаки, левыми удерживая на плечах ручные картечницы-огнеплюи. Тагар коротко кивнул им и, набрав воздуха словно перед прыжком в воду, погрузился в вязкое марево церемониального зала.
Огоньки восковых свечей тщетно пытались разогнать мрак, бросая дрожащие отсветы на бесстрастное лицо правителя, сложные узоры из цветного песка у его ног, булькающее в котлах варево и суетящихся прислужников. В этом призрачном свете лоснящееся лицо Двадцать Второго само казалось слепленным из мягкого воска. Не открывая глаз, Смотрящий-в-ночь водил пальцами по изгибам песчаной картины, низким вибрирующим голосом выводя гортанные куплеты Песни Шаманов. Один из старших советников аккомпанировал ему на варгане, двое других склонились над толстостенным тиглем, в котором выплавлялись пилюли долголетия. Едва видные в полумраке младшие знатоки церемоний вполголоса бормотали слова молитв, такие же пустые и удушливые, как дым благовоний.
