Он внезапно появлялся на митингах, сопровождаемый эскортом всадников. Красочно и пространно говорил о себе, сыне крестьянина, бывшем каторжнике, о своих победах на калединском фронте, о подвигах на Украине. Он обязательно рассказывал о том, как его травили комиссары и как его выручил из тюрьмы нарком Троцкий. Он накалял людей своими призывами умыть Россию кровью врагов, рассуждениями о том, что революционная война не терпит уставов, что у нее один устав — бить врага, не щадя себя.
После выступления Муравьева политработникам было трудно доказывать, что без учебы, без овладения оружием ни о какой победе думать нельзя.
На заседаниях Реввоенсовета Муравьев выступал с прожектерскими планами разгрома белых. На схемах, которые представлял он, были искусно изображены стрелы наступательных движений армий. В штабных планах назывались разные фланговые удары и охваты. Но Кобозев и Благонравов, уже прошедшие школу Октябрьского восстания и разгрома дутовских банд, разоблачали авантюризм Муравьева. Они хорошо знали, что Первая армия, равно как и Пятая, стоявшая под Казанью, лишь формируются, что Муравьев ничего не предпринимает для разведки сил противника, а они накапливались в Оренбурге, Самаре.
Муравьев считал, что он блестяще выполнит задуманный им план охвата Оренбурга, что войска противника будут разгромлены в треугольнике Самара — Бузулук — Бугуруслан «его» армиями, которые он «двинет» с севера от Уфы, с юга от Николаевска, с запада от Симбирска. Кобозев не оставил от этих построений ни одного кирпичика. Он показал, что Вторая армия, продвигаясь от Уфы к Самаре, может быть разгромлена сильной златоустовской группой белогвардейцев, а Четвертая, которую Муравьев решил «двигать» от Николаевска, должна будет пробиваться через станы уральских белых казаков.
Муравьев был не в состоянии оценить те меры, какие приняли командующий оренбургской группой войск Зиновьев, командиры отрядов Блюхер, Каширин, Коростылев и другие, чтобы сохранить силы. Зиновьев вывел около одиннадцати тысяч рабочих и казаков. Они направились к Актюбинску. Другая часть войск, возглавляемая Кашириным и Блюхером, отошла на север для соединения с частями Третьей армии, недавно организованной на Урале.
Муравьев оставался верен своим авантюрам. Он требовал: «По колено в крови защищать Оренбург».
Обход, организованный Зиновьевым, он считал изменой и требовал расстрела командующего войсками — талантливого рабочего полководца.
Но Кобозев и Благонравов одобрили решение Зиновьева, Блюхера и Каширина.
В последнее время Муравьев перестал выдвигать несбыточные планы, старался показать, что он сторонник формирования регулярных частей и укрепления единоначалия. На каждом заседании Военного совета он не упускал случая заявить о своей верности Советской власти, о том, что левые эсеры — это не «левые коммунисты», которые не понимают, что в армии не может быть места коллегиальности, демагогии. Он уверял, что в его крови кадрового офицера каждый шарик борется с носителями партизанщины, распущенности. Но в то же время он путанно говорил о какой-то революционной дисциплине и стратегии гражданской войны. Муравьев явно опекал левоэсеровские и анархистские отряды.
Поезд прибыл в Казань с опозданием почти на половину суток. По пути с вокзала в гостиницу, где находился штаб Восточного фронта, Тухачевский с любопытством рассматривал город, ставший военным биваком. Прямо на улицах и во дворах дымили походные кухни, было навалено обозное имущество. Улицы тонули в гаме, шуме, разноречье: русская, башкирская, татарская, украинская речь перемежалась с немецкой, чешской, венгерской. Возле кремля встретился отряд разномастно одетых людей со знаменосцем на ослепительно-белой лошади, поперек красного знамени была нашита черная полоса. Над этим шествием вздымались плакаты: «Да здравствует разрушающий дух!», «Власть — тюрьма!», «Безвластье — свобода!».
На лестнице штаба Тухачевского окликнул Языков, учившийся вместе с ним в Александровском юнкерском училище:
— Миша, какими судьбами, какими дорогами? К нам?
— О дорогах долго рассказывать, а судьбы людей нашей профессии известные.
— Зайдем ко мне, — предложил Языков. — Я здесь в оперативном отделе. В оперативном отделе, в черном теле.
Они зашли в номер, обставленный с купеческим шиком. Стены были увешаны огромными картами-десятиверстками. На них цвели кружки, квадраты, ромбы.
— Что за серпантин? — глядя на карту, удивился Тухачевский.
— Это личная оперативная комната командующего Муравьева, экс-подполковника. Слышал о таком? Вот, почитай его биографию. — Языков взял с подоконника какой-то листок. В нем восхвалялись подвиги Муравьева на Пулковских высотах и на Украине.
— Что же это? Части фронта? — отложил в сторону листок Тухачевский. Он не сводил глаз с карты.
