— Здесь каждый командир почему-то объявляет свой участок фронтом. Видишь, все расположены на железной дороге. Из вагонов не желают вылезать. Идет эшелонная война. Иногда гоняются друг за другом по пятьдесят — сто километров. Набрался отряд триста — четыреста человек — именуют армией. Выбирают командиров. Какая-то Запорожская сечь. Черт понес меня на эту службу. Нужно было отсиживаться в лесничестве. С прибытием Муравьева началась кутерьма. Пойдем пройдемся по улице.
— Там жарко. Нет ли здесь столовой, чайной?
— Не стоит туда ходить. Все лучшее заняла свита Муравьева. У меня, Миша, есть с собой завтрак, пойдем на бульвар, перекусим.
Языков, выйдя из оперативной комнаты, замолчал. Весь путь до бульвара он односложно отвечал на вопросы Тухачевского, только когда уселись на скамейку, разоткровенничался:
— Не попасть бы в тюрьму. Тут у Муравьева в каждом отделе штаба свои люди. Его адъютант Чудошвили насажал осведомителей. Тебе не нужно было соваться в это пекло.
— Что такое Муравьев как военный?
— Человек удачи и риска. На оперативных совещаниях старые военные только переглядываются, когда Муравьев начинает анализировать обстановку, развивать свои планы. По-моему, — Языков оглянулся вокруг, выждал, когда пройдет какая-то женщина, и шепнул, наклонясь к Тухачевскому, — авантюрист! Выскочка. Подполковник военного времени. Две недели назад назначен. Никакого порядка. Все время смотры, парады.
Тухачевский, слушая Языкова, вспоминал первые дни организации Западной завесы. Там тоже командиры собирались создавать свои фронты, свои армии, объявлять автономии. Но командующий завесой Снесарев сразу положил конец военной вольнице.
— Нужно создавать фронт. Ты, Мишенька, видел на карте, нагни так называемые части разбросаны вдоль Волги и Камы. Около двух тысяч верст протяженность фронта. Это даже не решето, а черт знает как назвать. Все перемешалось: не поймешь, где линия чехов, где наша линия. До сих пор не могу уяснить, сколько у нас народных комиссаров. На Урале возле Златоуста нарком Подвойский формирует части, назначает командующих армиями и участками. В Москве тоже нарком — Троцкий. Тот всегда отменяет приказания Подвойского. Скажи, Ленин по образованию военный?
— Нет, юрист.
— Он почти каждую ночь вызывает наших дежурных, запрашивает, где какие части, как идет формирование. Мне однажды пришлось говорить с ним. Создалось впечатление, что он знает военное дело.
— Все, кто с ним сталкивается, убеждаются в этом. Я работал, Костя, в военном отделе ВЦИКа у Енукидзе. Ленин приходил к нам, просматривал сводки о формировании, об организации военкоматов. Организует армию он. Нарком, конечно, Троцкий. Но в Декрете о Красной Армии четко сказано, что всеми военными силами распоряжается Совет Народных Комиссаров, а народный комиссар по военным делам является непосредственным исполнителем. Подвойский занят формированием частей, инспектирует то, что формируют военкоматы.
— Почему-то Ленин вызывает либо дежурного, либо Кобозева, — раздумывал Языков. — Муравьева за все время не вызвал ни разу.
— Военный совет как относится к Муравьеву?
— Они в постоянном конфликте. Муравьев к своим комиссарам ездит, к Колегаеву, вожаку левых эсеров. Но и с тем у него какие-то нелады… Ты к нам в штаб назначен?
— Нет, формировать Первую революционную армию.
— На какую же должность?
— Командующим армией.
— Ого! — удивился Языков. — Но можешь считать, что должность временная. Муравьев заменяет присланных командиров. Из-за этого у него главным образом столкновения с Военным советом.
— Столкновений я не боюсь. — Тухачевский посмотрел на часы. — Пойдем в штаб, нужно представляться командующему фронтом. Что за силы у противника?
— Если бы знать, что у противника, — зло произнес Языков. — Все вычерчиваем планы и схемы. Муравьев уверен, что в Саратове и Оренбурге лишь караульные части. Дутов и Каппель не дураки, воевать умеют. Они не держатся железных дорог, а создают сплошной фронт. Беда, Миша, нет штаба фронта. Один старик полковник, воевавший еще в японскую, как-то говорил мне: «Похоже на штаб Куропаткина, только у того при каждом штабе были сестры и коровы, а здесь при штабе фронта варьете и целая стая каскадных потаскух». Сам увидишь, что делается. Муравьев… — Конец фразы Языкова заглушило цоканье копыт. Отлично снаряженная, нарядно одетая сотня выскочила из-за поворота улицы и мгновенно остановилась перед штабом фронта. Вслед за ней выехал экипаж с двумя военными. Когда экипаж остановился, военный, стоявший на подножке, соскочил и фальцетом прокричал:
— Эскадрон, подвысь! Смирно! Равнение направо, герои!
Сверкнули под солнцем шашки, выхваченные из ножен.
Из экипажа вышел высокий, статный, красивый военный, эффектно прикладывая руку к головному убору, прошел мимо эскадрона в здание штаба.
— Комфронта, а команду подавал Чудошвили. Еще встретишься с этим типом. Ну, я пойду, Миша. — Он пожал локоть Тухачевского и пошел в обратном от штаба направлении.
— Благодарю от лица службы! — выкрикнул Чудошвили с легким кавказским акцентом. — Всему составу двойную порцию. Шагом марш!
