С наступлением сумерек Садуль отправился в Кремль. Для него ужо был заготовлен пропуск. Перепрыгивая через две ступеньки, он поднялся в кабинет Ленина.
— Я рад, что вы пришли, капитан, — дружелюбно встретил его Ленин. — Садитесь, объяснимся.
Садуль просиял: «Ну, конечно, Ленин понял, что был резок, оценивая мою деятельность. Он прочитал мои письма, убедился, что я вовсе не из тех социал-реформистов, которых он заслуженно обвиняет в половинчатости».
— Я прочел ваши письма господину Тома́. — Ленин сел напротив Садуля, немного раскачиваясь и проводя левой рукой по затемью. Потом коснулся плеча Садуля правой рукой. — Считаю, что никаких поправок в моем письме делать не нужно. Почему? Скажу прямо: нельзя колебаться, нельзя быть между двух лагерей. Сегодня честный человек должен порвать с социал-демократией.
— Но вы ведь тоже социал-демократ! — воскликнул Садуль.
— Я был социал-демократом, теперь я коммунист. Во время войны социал-демократия стала оруженосцем военных. Они благодарны ей: она стала оправдывать войну, красноречиво жонглируя фразами о патриотизме, о Родине, об идеалах справедливости, о защите искусства. Лучших заготовителей пушечного мяса, нежели социал-демократы, министры не могли найти. Ваш патрон Альбер Тома́, став министром, забыл о том, что был приятелем Жореса. Он забыл, что его коллеги по кабинету науськали своих охранников на Жореса и те убили его. Скажите откровенно, вы до сих пор колеблетесь?
Садуль не знал, что ответить, только пожал плечами.
— Год назад вы писали во Францию, дорогой Садуль, — продолжал Ленин, — что наш народ жаждет мира любой ценой. Почему они не верят вам? Почему они ничего не предпринимают для заключения мира, а по-прежнему гонят французов на поля Шампани, англичан в Бретань? Ради чего? Какой же это социализм, какие же это социалисты? Вы поняли, что большевизм — это сила, которую не в состоянии склонить никакая другая сила. Почему же социалисты благословляют крестовый поход против большевизма? Вы все понимаете, вы все видите. С кем же вы? Пока вы еще в лагере симпатизирующих нам людей. Но ищете, как Робинс, компромиссов, поступаете так, как другие. Есть люди, которые их не ищут. Вы знакомы с Жанной Лябурб?
— Несколько раз встречался, очень решительная женщина.
— Жанна Лябурб сама сделала поправку в своей биографии — она пришла в лагерь, в котором ей нужно быть, помогает русскому пролетариату отстаивать спою свободу, творить свою жизнь. Она поняла, что все рассуждения о том, будто большевики навязали России Советскую власть, — ложь. Советы создал народ, они родились в русском Манчестере — в Иваново-Вознесенске. Народ же потребовал национализировать фабрики а заводы. Люди труда ненавидят собственников. Вы ездили по стране, могли убедиться в этом. Мы требуем от коммунистов, от всех наших советских работников: никаких надуманных преобразований, никаких форм, не созревших в сознании подавляющего большинства людей. Осуществлять только то, что назрело в экономике, только то, что вызрело в самом народе. Это поняла Жанна Лябурб, и она переступила через черту. Вам нужно проверить себя, хватит ли у вас решимости прийти к нам. Для вас это рискованней, чем для нее. Как члена военной миссии и офицера, вас будут судить по законам военного времени. Скажите прямо, прав я или нет?
— Может быть, вы правы, — после долгой паузы признался Садуль. — Но не нужно меня причислять к тем, кто колеблется. Я докажу это, я порву с миром лжи.
— Скажите, у вас семья во Франции или вы одиноки?
— Жена, сын. Но когда дело идет об убеждениях, нужно считаться со своей совестью! — воскликнул Садуль. — Я порву с партией социалистов и не буду ограничиваться только письмами. Спасибо, дорогой Владимир Ильич. — Садуль впервые назвал Ленина по имени и отчеству. — Мне есть над чем подумать. Скажите, а мои письма стоит опубликовать?
— Я с большой пользой читаю письма даже своих противников. Они толкают на раздумья, обогащают познанием психологии, воспитывают. К сожалению, наши редакторы мало печатают писем. Я советовал редактору крестьянской газеты «Беднота» отводить им целые полосы. Я не согласен с некоторыми вашими высказываниями, но, если эти письма удастся опубликовать во Франции, они помогут людям понять в какой-то степени, что происходит в России.
— Я обратился к Ромэну Роллану с просьбой помочь мне опубликовать письма. Кажется, их издадут на моей родине, — крепко пожимая руку Ленину, сказал Садуль. — На моей родине? — повторил он. — Теперь у меня их две.
На небольшой дачке, стоявшей на отшибе Малаховского поселка, жили размеренно, по старому укладу. Здесь по воскресеньям собирались друзья, беззаботно и шумно веселились. В будни хозяйка дачи занималась вязаньем, варила варенье, к вечернему поезду выходила к переезду, поджидая мужа, возвращавшегося из Москвы. Муж служил в железнодорожной охране, ходил в полувоенной форме. Все обращали внимание на его красные гусарские галифе и желтые краги, начищенные до зеркального блеска.
