— Я благодарю вас за откровенный разговор со мной. — Садуль с трудом произнес это. Ему хотелось выразить восхищение ясностью суждений, несокрушимой логикой собеседника, заверить, что он тоже сторонник мира, но, как дипломат, он был обязан говорить заученные, положенные статусом слова. — Я хотел бы с такой же силой передать главе нашего посольства выслушанное сейчас. Желаю вам доброго Нового года, исполнения желаний!
— Кажется, все, Владимир Ильич, — сказал Дзержинский, закончив обзор работы ВЧК за неделю, — кроме одного личного вопроса.
— Личного?!
— Да, это касается вас. Поступила жалоба…
— Только одна? — Ленин весело взглянул на Дзержинск ого. — Бог мой, только одна! А я думал, их тысячи… Был у меня сегодня один крестьянин, хитрый мужичок, философ по дарованию, тоже с жалобой на меня. Послушали бы вы его, какая логика, какой язык! «Первое, товарищ Ленин, со скрытностью своей ты должон расстаться. Ты — человек общественный и всенародно должон про себя рассказать. Не для самохвальства. На такое место народом утвержден, а личности твоей не видим, жизнеописания твово нет. За тебя его кто хочет, тот и сочиняет. А второе, про землю декрет написали, а про скот — ничего. Берем его у помещиков, а кто платить должон, сколько, никому неведомо. У монастырей землю брать али нет? Опять спор. Духовные лица говорят, что это земля божеская и прикасаться к ней грешно. Значит, в наши крестьянские дела ты еще не вник». И он прав. О наших наркомах мы должны рассказать народу, представить их. Мой посетитель так и сказал, уходя: «На власть ты поставленный, да нам не представленный».
Ленин говорил, не спуская глаз с желто-воскового лица Дзержинского, исхудавшего до того, что гимнастерка свисала с костлявых ключиц, как с вешалки.
— Моя жалоба посерьезней, Владимир Ильич. Люди, охраняющие вас, жалуются, что не могут за вами уследить.
— Значит, я хороший конспиратор, — улыбнулся Ленин.
— Петроград кишит разными проходимцами, геростратами, наемными убийцами. Каждый день вылавливаем столько дряни, — серьезно сказал Дзержинский.
— Это вполне нормально — идет революция.
— Вы — глава правительства, — продолжал убеждать Дзержинский.
— По-марксистски смотрите на роль личностей, дорогой Феликс Эдмундович. Наша партия богата способными людьми, в рабочем классе их тьма… В общем, к этой жалобе прошу не возвращаться, оставьте ее без ответа. Нам нужно заниматься другим, охранять рабочий класс, чтобы меньшевистские провокаторы не развращали неустойчивых. Нам нужно прежде всего беречь партию… Да, да. Партию. Спросите — от чего? От раскола! Мы должны действовать сплоченно и не дробить единый поток на течения. Нам сегодня необходимо единство мнений. Это значит — каждому необходимо сверять свое мнение с мнением большинства.
Дзержинский сидел понурившись. Он понимал, что сейчас Ленин говорит о его выступлении на заседании ЦК, когда он выступил против заключения мирного договора.
— Мы обязаны уметь слушать народ, учиться у него, выполнять его волю. Ежели народ хочет мира, мы не имеем права навязывать ему противное. Поезжайте в армию, на заводы, в деревни — там первый вопрос: когда кончим войну? Это все — письма о мире, — Ленин снял с этажерки кипу писем, — почта только одного дня, — он подал письма Дзержинскому. — Пожалуйста, возьмите, почитайте… Меня обвинения в капитуляции не пугают.
Дзержинский, бережно приняв от Ленина письма, хотел признаться, что слова о капитуляции, произнесенные им на заседании ЦК, были непродуманными. Но он хорошо знал характер Ленина. Ленин не любил кающихся, он всегда требовал от членов партии исправления своих ошибок работой, искренним стремлением доискаться до сути, до того, что привело их к ошибочному взгляду на вещи и события.
— Я все же прошу вас не игнорировать нашу охрану.
— Феликс Эдмундович, — Ленин вышел из-за стола, сел рядом с Дзержинским, — а у меня вот претензии к вам куда серьезней.
— Ко мне? — удивился Дзержинский. — Тогда прошу назначить расследование.
— Никакого расследования не будет, — улыбнулся Ленин. — Будет приказ Дзержинскому — беречь себя. Во что вы превратились? Кожа да кости. Немедленно берите отпуск и езжайте отдохнуть. У вас такая коллегия: Петерс, Лацис, Ксенофонтов. Любой временно заменит вас… Скажите, Феликс Эдмундович, вы выезжали на ликвидацию «винных» погромов? На осаду дачи анархистов? Гм-гм… Нам все известно. Феликс Эдмундович, прошу вас по-дружески не рисковать собой. Найти руководителя ВЧК не так-то легко. Это — призвание и дарование.
— Владимир Ильич, в аппарате ВЧК всего сорок человек. Нужны надежные товарищи…
— Ищите людей на заводах, — посоветовал Ленин. — На руководящие посты в наркоматы мы подобрали же даровитых рабочих и работниц.
