Стратегия конфликта полностью

Иными словами, мы комбинируем вероятности, но все еще с категорическим эффектом «все или ничего» и так, что в этом процессе ни одному игроку не нужно комбинировать параметры иррациональности обоих игроков в ходе этого процесса. Либо вероятность оказывается достаточно велика по крайней мере для одного из них и игра будет достаточно долгой, и тогда первый игрок нападет, либо не нападет никто из них. И если окончательные вероятности иррационального нападения мы сделаем независимыми от числа ходов, допустив для каждого хода вероятность 1 — (1 — Р^1/n), так чтобы комбинированный итог равнялся Р_c или Р_r, то исход этой игры не будет зависеть от числа ходов. Если мы рассматриваем эту игру в качестве аналогии ситуации «он думает, что я думаю», и каждый ход этой игры символизирует цикл спирали подозрений, то получим модель, в которой последующие обоюдные опасения того, чего опасается другой, не имеют значения: у каждого из игроков есть «объективные» основания как для нападения, так и для ненападения.

То же самое, по-видимому, будет верным, если вернуться к ситуации с грабителем на лестнице. Если он поступает «рационально», как определено в гипотезе поведения выше, то он должен рассмотреть вероятность того, что я буду стрелять в него из чистого предпочтения, и что я выстрелю в него, лишь если будут очень серьезные основания полагать, что он выстрелит в меня из чистого предпочтения. Но если мы оба знаем, что имеются эти две базовые (экзогенные) «вероятности», нам нет нужды идти дальше. Либо этих базовых вероятностей достаточно, чтобы заставить одного из нас выстрелить, предупреждая внезапное нападение, и, следовательно, чтобы заставить стрелять обоих, так что вторая, высшая степень опасений становится излишней; либо их недостаточно, чтобы заставить нас обоих выстрелить из соображений самозащиты, о чем нам известно, и поэтому нам нечего опасаться, кроме этих самых экзогенных вероятностей. Если нам обоим ясно видно, что ни у одного из нас нет побуждений стрелять единственно из опасения экзогенной вероятности того, что другой «действительно» захочет выстрелить, то мы сможем видеть и то, что ни одному из нас нет нужды опасаться превентивных действий другого, и что тогда нечего опасаться страхов другого, и т.д.[118]

Но иное дело, если я стреляю не по результатам своих расчетов, а оттого, что нервничаю. Представьте, что моя нервозность зависит от того, насколько я испуган, а мой испуг — от того, каковы, по моему мнению, шансы, что он выстрелит в меня. Тогда если я рассматриваю экзогенную вероятность того, что он выстрелит в меня из чистого предпочтения, она заставляет меня нервничать. Эта нервозность увеличивает вероятность того, что я могу выстрелить в него, даже если предпочел бы не стрелять. Он видит мою нервозность и начинает нервничать сам; это пугает меня еще больше, что увеличивает вероятность того, что я выстрелю. Он видит это приращение моей нервозности, которому соответствует приращение его собственной нервозности, которое пугает меня еще больше, и снова растет вероятность того, что я буду стрелять. Теперь мы можем выразить нервозность каждого как функцию нервозности другого и вероятность выстрела как функцию нервозности, получив систему из пары дифференциальных уравнений, которая, как представляется, весьма точно описывает феномен, с которого мы начали наше исследование[119].

Причина этого в том, что в данную модель не входит критерий решения, т.е. гипотеза поведения, определяющая то, какую из двух стратегий человек выберет. Напротив, в нашей «модели нервозности» люди отвечают на страх нападения путем, изменения вероятности того, что они нападут сами. Только таким способом, оперируя вероятностью решения игрока, а не правилом принятия решения, т.е. не моделью, в которой игрок рассчитывает свою наилучшую стратегию и следует ей, мы сможем прийти к чему-то наподобие феномена «взаимного ухудшения», который я описал в начале этой главы.

Но означает ли это, что рациональные и принимающие решения игроки не смогут продемонстрировать этот наш феномен? Как можно предвидеть реакции игрока на изменения его внешней среды или на новую информацию путем. принятия решения о том, что теперь он будет делать нечто «с несколько большей вероятностью», чем прежде? Рациональный человек может нервничать, и в этом случае наша теория отражает скорее физиологию, чем интеллектуальную деятельность. Но можем ли мы представить себе рационального игрока, бросившего очередной взгляд на грабителя и после этого изменяющего настройки колеса рулетки?[120]