— Нарком звонил вам, но связаться с заводом не смог, — объяснил Сенин. — Нашел меня в Сталино, приказал немедленно выехать сюда и передать вам его приказание.
— Завода останавливать я не буду, — сказал Дубенко.
Сенин встал и посмотрел на директора испытующе сурово. Потом резко повернулся к Макарову, сидевшему за столом рядом с Нечаевым.
— Товарищ главный инженер, если директор не в состоянии понять сложившуюся обстановку, я возлагаю на вас обязанность выполнить приказ наркома.
Дубенко побледнел и встал, с грохотом отодвинув стул.
— Сядьте, товарищ Дубенко, — приказал Сенин, не спуская глаз с директора.
Под этим упорным взглядом широко расставленных немигающих глаз директор пришел в себя и потянулся за спичками, чтобы зажечь потухшую папиросу.
— Ответственность за промедление несете вы, — сказал Сенин, убедившись, что к директору вернулась способность рассуждать, и крупными шагами пошел к двери; у порога он остановился: — Через два часа я вернусь.
Ночью Сенин снова появился в кабинете директора. Вместе с ним пришел Гаевой[140]. Они знали, что завод продолжал работать. По-прежнему мерно дышала воздуходувка, над доменным цехом по-прежнему вспыхивало зарево.
— Что будем делать? — спросил Дубенко.
— Тебе уже было сказано, что делать, — сурово ответил Гаевой.
— Завода я не остановлю, — упрямо заявил директор.
Гаевой повернул голову и молча взглянул на Макарова. Тот понял этот безмолвный приказ.
— Тогда я остановлю завод, — сказал главный инженер.
Наступило тяжелое молчание.
Сенин медленно, как бы раздумывая, направился к аппарату, но его опередил продолжительный телефонный звонок, резко прозвучавший в тишине.
— Будете говорить с Москвой, — торопливо сказала телефонистка, и Сенин услышал голос наркома.
— Кто? — коротко спросил нарком.
— Сенин.
— Остановили завод?
— Нет.
— Почему?
— Директор завода не выполняет приказа, товарищ нарком.
И впервые за свою долгую работу Сенин услышал, как нарком выругался коротко и зло.
— Немедленно остановить завод. Не-мед-ле-нно! — приказал он.
— Передать трубку директору? — спросил Сенин.
— Некогда, — ответил нарком и положил трубку.
Дубенко, стоявший рядом, опустил глаза. Лицо его посерело.
— Ясно? — спросил уполномоченный, не отходя от телефона.
Директор круто повернулся к Макарову:
— Идите в мартен и лично руководите остановкой печей — лично! — подчеркнул он. — А я займусь остальным, — и он приказал телефонистке вызвать к нему начальников цехов.
Макаров ушел. Сенин сидел и курил, а директор долго ходил по кабинету, не говоря ни слова.
— Не укладывалось это у меня в голове, — наконец сказал он.
— А теперь уложилось? — спросил Сенин, и в голосе его послышалось сочувствие.
— Нет, — откровенно признался Дубенко, — и теперь не укладывается.
…
В затихшем здании, у остывающих печей все говорило о внезапно остановленной кипучей работе: и большие ковши, словно ожидающие у желобов выпуска стали, и неподвижные краны, опустившие свои услужливые крюки, и ложка, принесенная к печи для взятия пробы, и лом, стоящий у выпускного отверстия...
Матвиенко побывал в рапортной, в красном уголке, в ожидалке. Всюду он встречал мрачные, понурые лица...
— Ну что, товарищ секретарь, отработались, значит? спросили его в ожидалке.
— Да, выходит, в Донбассе пока отработались, — ответил он. — Через две-три недели мы уже станем к другим печам.
— Это где же? — спросил кто-то из угла.
— На востоке...
…
Как только был выдан инструмент, закипела работа. Это была страшная работа разрушения того, что созидалось и отлаживалось десятилетиями.
Сталевары, кошевые, разливщики, мастера, каменщики превратились в слесарей, такелажников, грузчиков. Они снимали с кранов моторы и тележки, приборы и пусковую аппаратуру, выкатывали станки из мастерской, молоты из кузницы и грузили, грузили, грузили.
Комендант цеха, хозяйственный и аккуратный, ярый поборник чистоты и порядка, переключил свою бригаду на отгрузку. Он заполнял все промежутки в вагонах с оборудованием кислородными баллонами, тачками, носилками, кайлами — всем, что попадалось ему под руку. Даже лопаты, приготовленные на зиму для уборки снега, уютно разместились между ящиками с контрольно-измерительными приборами. Комендант всерьез и надолго собрался хозяйничать на востоке.
— И куда ты все это грузишь? — спрашивали его любопытные. — Все равно растеряешь по дороге.
— А найдет кто? — огрызнулся он. — Немцы, что ли? Все равно у своих останется...
...Почти все бригады работали... не по восемь часов, а до выполнения задания, до окончания демонтажа своего объекта. Люди не покидали рабочего места по суткам, уходили вздремнуть на часок-другой и являлись за новым заданием... Никто не отменял работы по сменам, никто не обязывал работать до окончания демонтажа, но к концу первого дня такой порядок установился сам собой и строго поддерживался. Люди приходили на кран и уходили тогда, когда от самого крана оставался только скелет железных конструкций.
Это ускоряло дело и упрощало расчеты. Цеховой тарификатор определял стоимость работы, а Крайнев[141] по ее окончании тотчас же выплачивал полагавшуюся сумму.
…
