Комната была залита идущим неизвестно откуда зеленоватым светом, позволявшим разглядеть все, хотя и не очень отчетливо. Я сказал «все», но в помещении с голыми каменными стенами не было ничего, кроме мертвых человеческих тел. Числом не то восемь, не то десять – разумеется, я не считал, – обоего пола и различного возраста, вернее, размера, начиная с младенца. Все они были распростерты на полу, кроме одного – трупа молодой, насколько я мог судить, женщины, которая сидела в углу, прислонясь к стене. Другая женщина, постарше, держала на руках младенца. Поперек ног бородатого мужчины лицом вниз лежал подросток. Один или два трупа были почти обнажены, а рука молодой девушки сжимала край разодранной на груди рубашки. Трупы подверглись в той или иной мере разложению, лица и тела ссохлись. Иные почти превратились в скелеты.
Я стоял, застыв от ужаса при виде этого чудовищного зрелища и ощущая в ладони круглую дверную ручку; внимание мое почему-то сосредоточилось на мелочах и деталях. Вероятно, разум, подчиняясь инстинкту самосохранения, искал в них разрядку от убийственного напряжения. Среди прочего я заметил, что дверь, которую я держу открытой, сделана из склепанных тяжелых стальных плит. На скошенном торце ее, на равном расстоянии один от другого и от верха и низа, торчали три мощных стержня. Я повернул ручку, и они убрались внутрь двери; отпустил, и они выдвинулись снова. Это был пружинный замок. Внутренняя сторона двери представляла собою гладкую металлическую поверхность – ни выступа, ни ручки.
Я стоял и разглядывал все это с интересом и вниманием, которые сейчас, когда я вспоминаю, кажутся мне удивительными, как вдруг судья Вей, о котором я, потрясенный и растерянный, совсем было позабыл, оттолкнул меня и вступил в комнату.
– Бога ради, – воскликнул я, – не ходите туда! Уйдем из этого жуткого места!
Он оставил без внимания мой возглас и с бесстрашием истинного южанина быстро прошел в центр комнаты и, опустившись на колени над одним из трупов, мягко приподнял почерневшую и ссохшуюся голову. Распространилось сильнейшее зловоние. Сознание мое помутилось, пол ушел из-под ног; я ощутил, что падаю, и, чтобы устоять, схватился за дверь, а она, щелкнув, захлопнулась!
Больше не помню ничего: шесть недель спустя я очнулся в больнице в Манчестере, куда меня доставили на следующий день проезжавшие мимо люди. Все это время я провалялся в горячке, сопровождавшейся бредом. Меня обнаружили лежащим на дороге в нескольких милях от усадьбы, но как я выбрался из дома и попал туда, не знаю. Как только я пришел в себя, или как только доктора позволили мне говорить, я спросил о судьбе судьи Вея. Мне сообщили (теперь-то я знаю, чтобы успокоить меня), что он дома и вполне здоров.
Никто не верил ни одному моему слову, и можно ли этому удивляться? И можно ли вообразить себе мое горе, когда, вернувшись через два месяца домой, я узнал, что о судье Bee с той ночи никто ничего не слышал? Вот тогда я пожалел, что в первые же дни по выздоровлении гордость помешала мне снова и снова повторять эту невероятную историю и настаивать на ее правдивости.
То, что произошло потом: как осматривали дом и не обнаружили комнаты, соответствующей моему описанию; как меня пытались объявить душевнобольным, но я одержал победу над недоброжелателями, – все это уже известно читателям «Правоведа». Даже сейчас, спустя годы, я уверен, что раскопки, на которые у меня нет ни законного права, ни достаточных средств, могли бы раскрыть тайну исчезновения моего бедного друга и, возможно, прежних обитателей и владельцев опустевшего и теперь уже сгоревшего дома. Я по-прежнему не отказался от мысли предпринять такой розыск и крайне огорчен тем, что мне препятствуют в этом незаслуженная враждебность и безосновательное недоверие родных и близких покойного».
Полковник Макардль скончался во Франкфорте 13 декабря 1879 года.
Решительно всем было известно, что в заброшенном ментоновском доме бродит привидение. Среди соседних фермеров и даже среди обитателей Маршалла, городка, расположенного на расстоянии мили, никто из здравомыслящих людей даже не сомневался в этом; правда, было несколько чудаков, проявлявших недоверие, но на то это и были чудаки, сделавшие скептицизм своей специальностью.
Доказательства в пользу того, что в бывшем доме Ментона бродит привидение, имелись двоякого рода: во‐первых, это были показания беспристрастных свидетелей, которые видели привидение собственными глазами, а во‐вторых, наглядным доказательством служил самый дом. Показания очевидцев могли еще быть оспариваемы различными доводами, которые зловредные умы умеют приводить в спорах с умами простыми и открытыми; но факты, бросающиеся в глаза всем, не могут не считаться основательными и убедительными.
