Нам приходится общаться с вами через затуманенное сознание другого человека, используя только ту малую толику нашего языка, на котором вы умеете говорить. Вы думаете, что мы из другого мира. Нет, нам неизвестен никакой мир, кроме вашего, но для нас он лишен солнечного света, тепла, музыки, смеха, пения птиц и компании друзей. Боже! Вот какова судьба привидения, живущего в трепете и страхе в измененном мире и так легко подверженного тревоге и отчаянию!
Нет, я умерла не от страха: Нечто повернулось и ушло. Я услышала, как Оно спустилось по лестнице, как мне показалось, торопливо, будто тоже испугавшись чего-то. Тогда я поднялась, чтобы позвать на помощь. Не успела моя дрожащая рука нашарить дверную ручку, как – о небо! – я услышала, что Оно возвращается, быстро, тяжело и громко топоча по лестнице, отчего сотрясался весь дом. Я скорчилась в углу на полу и пыталась молиться. Я хотела позвать своего любимого мужа, а потом дверь распахнулась. Я потеряла сознание, а когда пришла в себя, то почувствовала удушающую хватку на горле, мой язык высунулся изо рта, а руки слабо колотились о человека, прижимающего меня к стене! Потом я покинула ту жизнь.
Я не знаю, что случилось. Все, что мы знаем в посмертии, – это то, что было до смерти, и то, что мы узнали позже. О своем нынешнем состоянии я знаю многое, но на ту страницу моей истории так и не пролился свет. В моей памяти запечатлелось все, что я смогла прочесть. Здесь нам не открывается новая правда о путаных событиях того странного мира, где мы жили раньше. Ведь мы пребываем в долине Теней, мечемся по ее пустынным уголкам, наблюдая из кустов и подлеска за ее безумными, враждебными обитателями. Откуда нам почерпнуть знания об угасающем прошлом?
То, о чем я расскажу, случилось однажды ночью. Мы определяем, что наступила ночь, когда вы расходитесь по домам, и мы можем выбраться из укрытия и погулять вокруг наших прежних домов, заглянуть в окна, иногда даже войти и посмотреть на ваши лица, когда вы спите. Я долго блуждала вокруг дома, в котором меня так жестоко превратили в то, что я есть сейчас. Мы обычно так поступаем до тех пор, пока в доме остаются те, кого мы любим или ненавидим. Напрасно искала я способ как-то обозначить свое присутствие, возможность поведать мужу и сыну о том, что я еще существую, равно как и моя огромная любовь и щемящее сострадание к ним. Если они спали, то при моем приближении просыпались, а когда в отчаянии я подходила к ним днем, обращали ко мне ужасные живые глаза, пугая меня взглядами, которых я так искала.
В ту ночь я безуспешно разыскивала их, как всегда боясь встречи: их не было ни в доме, ни на залитой светом луны лужайке. Несмотря на то что солнце для нас навеки потеряно, луну, полную или ущербную, мы видим. Иногда она встает ночью, иногда днем, но всегда движется, как и в той жизни.
Я ушла с лужайки и молча, бесцельно скорбя, побрела по дороге в лунном свете. Внезапно я услышала потрясенный голос моего бедного мужа и голос сына, ободряющий и успокаивающий его. Они стояли в тени деревьев – близко, так близко! – и смотрели на меня, а глаза мужа остановились на моем лице. Он видел меня! Наконец-то, наконец-то он увидел меня! Когда я это поняла, мой ужас рассеялся как дым. Магия смерти была побеждена, Любовь победила Закон! Обезумев от радости, я закричала – должна была закричать: «Он видит, видит, он поймет!»
Взяв себя в руки, я двинулась к нему, улыбающаяся и прекрасная, желая обнять, успокоить и обласкать, взять сына за руку и произнести слова, которые восстановили бы разорванные узы между миром живых и миром мертвых.
Но увы! Его лицо побелело от страха, глаза стали как у загнанного зверя. Он попятился от меня, потом повернулся и бросился в лес. Куда он убежал, мне не дано знать.
Моему бедному мальчику, повторно осиротевшему, я так и не смогла явить свое присутствие. Скоро и он перейдет в Незримую жизнь, и я потеряю его навсегда.
Оррину Брауэру из Кентукки, убившему своего шурина, удалось-таки вырваться из рук правосудия. Он бежал ночью из окружной тюрьмы, где находился в ожидании суда, оглушив охранника железным прутом от решетки, взяв у него ключи и отперев ими входную дверь. Так как охранник был безоружен, Брауэру нечем было защищать вновь обретенную свободу. Выйдя из города, он имел глупость углубиться в лес; дело происходило много лет назад, когда места там были более глухие, чем сейчас.
Ночь настала довольно темная, безлунная и беззвездная, и, не будучи местным жителем и не зная окрестностей, Брауэр, конечно же, мигом заблудился. Он не знал, удаляется он от города или приближается к нему – а ведь это было для Оррина Брауэра немаловажно. Он понимал, что в любом случае толпа горожан со сворой ищеек скоро нападет на его след и что шансы на спасение невелики; но помогать преследователям он не хотел. Каждый лишний час свободы что-нибудь да значил.
