«Мне остается еще неделя жизни, чтобы привести в порядок свои земные дела и приготовиться к великой перемене. Этого достаточно, так как дел у меня немного, и вот уже четыре года, как смерть стала для меня непреложным долгом.
Эту рукопись я буду носить при себе; обнаружившего ее на моем трупе прошу передать ее следователю.
Кто-то поднял и зажег свечу раньше, чем читавший дошел до конца рукописи. Покончив с чтением, последний спокойно поднес бумагу к пламени и, несмотря на протесты остальных, держал ее, пока она не сгорела дотла. Тот, кто это сделал и невозмутимо выслушал затем строгий выговор следователя, приходился зятем покойному Чарлзу Бриду. Следствию так и не удалось добиться от него связного рассказа о содержании документа.
«Вчера, по определению судебно-медицинской экспертизы, помещен в лечебницу для душевнобольных мистер Джемс Р. Колстон, популярный в известных кругах писатель, сотрудник "Вестника".
Мистер Колстон был взят под стражу вечером пятнадцатого числа сего месяца по настоянию одного из его соседей, который заметил, что он ведет себя в высшей степени подозрительно – расстегивает ворот, точит бритву, пробуя остроту лезвия у себя на руке, и т. д. По прибытии полицейских властей несчастный всячески пытался сопротивляться и впоследствии также продолжал буйствовать, что вызвало необходимость надеть на него смирительную рубашку. Прочие сотрудники этой уважаемой газеты пока находятся на свободе».
В 1830 году в нескольких милях от места, которое ныне называют великим городом Цинциннати, рос густой и почти нетронутый лес. Вся окрестная территория была негусто заселена кочевниками: едва перенеся пожитки на новое место и накопив состояние, которое по нынешним меркам считалось бы более чем скудным, эти беспокойные души вновь срывались с места и, повинуясь странному зову своей загадочной натуры, двигались дальше на запад, чтобы опять, вопреки новым опасностям и лишениям, вить захудалые гнезда – точно такие же, какие они недавно оставили по доброй воле. Многие из этих людей уехали из леса в отдаленные поселения, но среди оставшихся все еще попадались те, кто прибыл сюда с первой волной.
Он жил один в своем бревенчатом доме, окруженном со всех сторон сосновым лесом, чье угрюмое молчание пропитало его душу – никто не видел, как этот человек улыбался, никто не слышал от него лишнего слова. Свои нехитрые нужды он удовлетворял, продавая шкуры диких животных в городишке у реки, поскольку на участке возле дома, который он мог при необходимости объявить своим по праву собственности, никогда ничего не росло. Впрочем, на участке все же были видны следы «цивилизации» – пара гектаров прямо у дома была расчищена от деревьев, чьи гниющие пни уже наполовину заросли новыми побегами, пытающимися восполнить нанесенный топором урон. Должно быть, тяга хозяина к возделыванию земли потерпела сокрушительное поражение и вскоре угасла.
