Маленький бревенчатый дом венчала деревянная же труба. Законопаченная глиной крыша из покореженных досок покоилась на пересекающихся балках. В одной стене была прорублена дверь, в противоположной – окно. Последнее, правда, было заколочено с незапамятных времен. Никто не помнил, почему хозяин забил его – вряд ли причиной была нелюбовь к свету и воздуху, поскольку редкие охотники, проходящие мимо одинокого жилища, всегда замечали отшельника на пороге. Он нежился на солнышке, если природа даровала ему эту возможность. Полагаю, ныне мало кто, кроме меня, знает тайну этого окна, поэтому я поделюсь ею с вами.
Говорят, человека звали Мерлоком. На вид ему было около семидесяти, но на самом деле – не более пятидесяти. Очевидно, состарили его не только годы. Волосы и длинная, густая борода были совсем седые. Серые, глубоко посаженные глаза потускнели, лицо было изрезано сетью морщин. Он был высок и тощ, с согбенными плечами – знак тяжелого бремени. Я никогда не видел его, но мой дед сообщил мне эти подробности вместе с историей отшельника, когда я был еще совсем юнцом. В свое время они с Мерлоком соседствовали.
Однажды Мерлока нашли мертвым в его доме. Ни коронеров, ни газетчиков в те времена еще не было, поэтому, думаю, все просто рассудили, что смерть наступила по естественным причинам – в противном случае мне бы рассказали и я бы запомнил, что погубило его. Мне известно только, что его, как и положено, похоронили возле дома, рядом с могилой жены, которая покинула этот мир настолько давно, что в местных преданиях почти не осталось упоминаний о ее существовании.
Такова последняя глава правдивой истории об отшельнике – за исключением, конечно, эпизода, когда я в компании такого же сорвиголовы пробрался к останкам старого дома, чтобы бросить в него камень и тут же пуститься наутек. Каждому мальчишке в округе было известно, что в руинах живет привидение.
Но была и более ранняя глава, и дед рассказал ее мне.
Когда Мерлок построил дом и начал решительно расчищать участок под ферму, не стесняясь порой отстаивать свои права на землю с помощью винтовки, он был молод, силен и полон надежд. Из той восточной страны, откуда был родом, он привез с собой жену. Это была, конечно же, молодая женщина, во всех отношениях достойная его искренних и самоотверженных чувств и готовая безропотно пережить с мужем все невзгоды. Ее имя не сохранилось в записях, равно как и упоминания о достоинствах ее ума и характера, так что скептики вольны сколь угодно сомневаться в ее добродетелях, но упаси меня Господь разделить эти сомнения! Вдовец, очевидно, жил только мыслями о прежних любви и счастье. Что же еще, кроме светлой памяти, могло привязать скитальца к этому убогому дому?
Однажды Мерлок вернулся с охоты в дальней части леса и нашел жену без чувств, объятую лихорадкой. На многие мили вокруг не было ни единого доктора, а оставить супругу одну в таком состоянии, чтобы сходить за помощью, он не мог. Поэтому он взялся выходить ее сам, но под конец третьего дня она снова впала в забытье и постепенно угасла, не приходя в сознание.
Теперь, приблизительно представив себе его склад ума, мы можем добавить несколько штрихов к примерному портрету, набросанному моим дедом. Убедившись, что жена мертва, Мерлок собрался с мыслями и вспомнил, что мертвых положено готовить к погребению. Выполняя этот священный долг, он совершал одну ошибку за другой, путался, сбивался, а то, что ему удавалось сделать правильно, повторял снова и снова. Он изумлялся своей неспособности делать простые и понятные вещи, как пьяные порой удивляются коварству законов природы.
Также ему было странно – странно и стыдно, – что он не проронил ни единой слезинки. Только черствые люди не оплакивают умерших.
– Завтра, – провозгласил он, – я сколочу гроб и выкопаю могилу. Мне будет ее не хватать, ведь я больше никогда ее не увижу. Она умерла, но все наладится – все обязательно наладится. Все не так плохо, как кажется.
Он стоял в сумерках над телом жены, поправляя ее волосы и добавляя последние мелочи к ее простому наряду, двигаясь машинально, с бездушной заботой. И все же в его сознании была подспудная уверенность в том, что все хорошо, что они и дальше будут вместе, как раньше, и все прояснится.
Прежде у него не было подобного опыта, его душа не привыкла скорбеть. Ни сердце, ни воображение не могли объять происходящее. Он не знал, какой тяжелый удар переживает, – это знание пришло позже и больше его не отпускало.
У печали множество образов, как и инструментов, на которых она играет панихиды по усопшим, извлекая пронзительные, высокие ноты, а порой и низкие, мрачные аккорды, монотонные и пульсирующие, как медленный ритм далеких барабанов. Иных она ошеломляет, иных побуждает к движению. Для одних ее удар подобен стреле, боль от которой подстегивает и толкает к насыщенной жизни, а других он ошеломляет, как тяжелая дубина, надламывая и притупляя чувства.
