– Если ты умучаешь его, он не сможет привести нас к темным богиням, – напомнила Инга.
– Да ведь я же его чуть-чуть, любя, – признался Цент. – По щадящей программе.
– Владик слаб и хил, – сказала Инга. – Он вообще никакой пытки не выдержит. Погляди на него, он уже одной ногой на том свете.
Заступница сказала правду – выглядел Владик ужасно, а пах еще хуже. Его трусливый организм, в ожидании истязаний, щедро выплеснул из себя все, что смог. Сам страдалец был местами бледный, а местами зеленоватый, непрерывно трясся и изливал потоки слез из покрасневших глаз.
Окинув взглядом смертника, Цент пожал плечами и заявил:
– Владик всегда так выглядит, это его обычный вид. И запах. Но есть в твоих словах и доля правды – немощный очкарик не умеет терпеть боль. Начнем его пытать, он, чего доброго, ласты склеит.
– Склею! Склею! – закивал головой Владик. – Сразу склею!
– Да ты-то молчи! – одернул его Цент. – Тебе надеяться не на что, сразу говорю. Есть грехи, которые можно искупить, но твое злодеяние не относится к их числу. Не сегодня, так через неделю, но быть тебе зверски умученным.
Он отбросил в сторону раскаленный шампур, покосился на Колю, и проворчал:
– Отвязывай этого гада.
Коля ножом перерезал веревки, и Владик, обретя свободу, тут же упал перед Ингой на колени и стал осыпать ее ноги страстными благодарственными поцелуями.
– И ведь мог ли я помыслить, что пригреваю на своей широкой груди ядовитую гадину? – с чувством вещал Цент, стиснув пальцы на рулевом колесе. – Могло ли прийти мне в голову, что человек, который был столь щедро облагодетельствован мною, нанесет мне, своему лучшему другу, опекуну и повелителю подлейший удар в спину. А ведь я заботился о нем. С самого первого дня зомби-апокалипсиса этот гнусный предатель находился под моей опекой. Я оберегал его от всех опасностей, я щедро делился с ним пищей, я пекся о нем, будто бы он был моим сыном. Нелюбимым, неполноценным, с задержкой в развитии и целым букетом психических отклонений, сыном, который был обязан своему появлению на свет некстати порвавшемуся презервативу, но все же сыном. Видит бог, я, в своей жизни, насмотрелся всякого. Доводилось мне быть свидетелем и чернейшей неблагодарности, и подлейшего вероломства. Иной раз даже не верилось, что люди способны на подобные низости, ведь посмотришь на них, все православные, у каждого крестик на шее, а что творят – уму непостижимо. Но все это меркнет и скукоживается на фоне той феноменальной подлости, что проявил в моем отношении мой некогда лучший друг и почти сын Владик. Его поступок столь отвратителен, что мне, признаюсь, даже противно находиться с ним в одной машине. А потому я вновь, в который уже раз, ставлю на обсуждение вопрос о сиюминутной эвтаназии поправшего честь и совесть очкарика. Предлагаю следующие способы умерщвления грязного предателя: посадка на кол с разбега, погребение заживо, сдирание шкуры медленно и тупым ножиком, ну или можем просто забить его насмерть ногами. Давайте голосовать. Кто за немедленную казнь вероломного программиста?
И Цент, подавая другим пример, поднял вверх правую руку. Секунду спустя руку поднял Коля.
– Мы же уже решили, что не станем убивать Владика, – напомнила князю Инга.
– Черт, и верно, – проворчал тот. – Просто я все время об этом забываю. Не могу поверить, что согласился продлить ему жизнь. Кстати, напомни, а почему мы решили не подвергать очкарика неистовому истязанию с последующим умерщвлением?
– Потому что он нужен нам, чтобы показать дорогу к нашим врагам. Без него мы их никогда не найдем.
– Да, нам они враги, а ему друзья, – скрипя зубами, прорычал Цент, и бросил страшный взгляд на Владика через зеркало заднего вида. Программист под этим взглядом съежился еще сильнее, хотя, казалось, сильнее уже некуда. И так сидел, сжавшись, почти не дыша, и изо всех сил старался не упустить свою душу ниже пяток.
– Послушай, мы же выяснили, что эти богини обманом заставили Владика служить им, – напомнила Инга. – На его месте мог оказаться любой. Наобещай они мне всякого, я бы, возможно, тоже не устояла. Да и ты….
– Вот уж нет! – решительно возразил Цент. – Уж я бы точно не позволил каким-то бабам навешать на свои свободолюбивые уши килограммы макаронных изделий. А этому центнер навалили, и ничего. И как столько лапши у него на ушах поместилось? Эльф он, что ли, или осел? Скорее все-таки осел, если и не формой ушных раковин, то количеством и качеством мозгового вещества. А ведь я как чувствовал, что этим дело и кончится. Что рано или поздно темные силы соблазнят Владика через постель. И ведь сколько раз собирался его стерилизовать, понимал, что это необходимо, да так и не собрался. А ведь кастрируй я очкарика еще два года назад, в день нашего знакомства, и история могла бы пойти по иному пути. Впрочем, лучше поздно, чем никогда. Предлагаю сделать небольшую остановку. Я, Владик и секатор отойдем ненадолго, а когда вернемся, очкарик будет уже совсем другим человеком.
