Автомобиль они оставили в двух кварталах от резиденции темных богинь, и дальше пробирались пешком, стараясь никому не попадаться на глаза. Пусть люди в городе и не реагировали на них, это вовсе не означало, что они не замечают чужаков. Кто знает, вдруг через глаза загипнотизированных зомби за воинами добра и света внимательно следят темные боги. Цент, разумеется, понимал, что ему едва ли удастся застать своих врагов врасплох, но он отнюдь не хотел, чтобы те, оповещенные обо всех его передвижениях, устроили по пути следования геройского отряда коварную западню. Тем более что героем в их отряде был один он, остальные в той или иной степени являлись бесполезным балластом. И это не считая Владика, который при первой же возможности опять предаст всех, кого только можно, и переметнется на сторону врага. Дабы подобного возмутительно непотребства не произошло, Цент решил, что любой ценой убережет слабохарактерного программиста от постыдного поступка, продиктованного трусостью и похотью. А поскольку разумные доводы и призывы к мужеству применительно к Владику не работали никогда, князь пришел к выводу, что при первой же опасности очкарика придется убить. Не со зла, конечно, а лишь с целью спасения если не жизни оного субъекта, то души его грешной. Разного рода контакты с темными богинями и без того резко сократили его небольшие шансы попасть в рай, а ежели он переметнется на темную сторону окончательно, то неминуемо обречет себя на адские муки. Движимый христианской любовью к программисту, Цент, разумеется, не мог допустить подобного. Он спасет Владика, пусть для этого и придется прервать его земное существование. Разумеется, Центу хотелось бы сделать момент спасения долгим и приятным, украсив его затяжными пытками разной степени интенсивности, но в условиях боя это едва ли станет возможным. Разве что начать пытать программиста заранее. Это желание одолевало Цента с все большей силой, и отнюдь небеспричинно. Владик вел себя плохо. То есть, он всегда отличался скверным поведением, но в настоящий момент оно перешло все разумные границы. Вместо того чтобы попытаться искупить свое предательство феноменальным героизмом, вместо осознания своей принадлежности к человеческому роду и стремлению борьбы за его будущее, программист трясся, ныл, источал сопли, и пекся исключительно о своей шкуре. Центу казалось, что он даже слышит мысли Владика, читает их будто в книге. И книга та была горька, как полынь. Плевать очкарик хотел на род людской, плевать ему было на похищенных из Цитадели людей, с которыми он прожил бок о бок полтора года. Что уже совсем за гранью, ему и на богом данного князя было плевать. Мечтал же он лишь о том, как бы сберечь себя любимого и славно устроиться, а уж где и как – его не волновало. Готов был жить хоть под властью темных богов, хоть черта лысого, лишь бы не били да изредка кормили. Но что особенно бесило Цента в его денщике, это готовность оного смириться с любой участью, пусть и самой унизительной, лишь бы жить. Назначив Владика землекопом, и нарочно перекрыв ему все пути для карьерного роста, Цент в тайне надеялся, что программист рано или поздно отыщет в себе крупицу гордости и горсточку самоуважения, и восстанет против подобной участи. Но тот поступил иначе – все проглотил и смирился. Он и под властью богов тьмы сделал бы то же самое – глотал бы и смирялся. И не важно, сколь унизительную роль те бы ему уготовили. Заставь его злые богини вылизывать им грязные ноги или иные части тела, Владик делал бы это до конца своих дней.
Осознав всю омерзительную суть Владика, Цент не удержался, и слегка покарал его путем физического воздействия. Владик снес побои безропотно, только тихо ойкал, когда княжеские кулаки достигали цели. Тошнотворная пассивность, с которой программист выхватывал гостинцы, еще больше взбесила Цента.
– Да ты человек или баклажан? – потребовал ответа он, тряся страдальца за грудки. Но Владик лишь закатил глаза и безвольно повис на его руках. Ему было плохо. Он измучился морально и исстрадался физически. Владик чувствовал, что спасти его может только продолжительный прием надежных и проверенных гомеопатических препаратов, состоящих из воды, сахара и ценника. Только эта панацея сумеет вновь возвратить ему утраченное здоровье и душевное равновесие. Но о волшебных пилюльках оставалось лишь мечтать. Не видать ему вожделенного медикаментозного воздействия. В этот раз Цент твердо задался целью умереть самому и забрать с собой в могилу своего мальчика для битья.
– Оставь его, – шепотом попросила Инга. – Из-за тебя нас заметят.
Цент выпустил Владика и с отвращением плюнул тому под ноги.
– Показывай дорогу, позор рода людского! – потребовал он.
Обнаружить нужный дом оказалось несложно – он был единственным в городе, в чьих окнах ночной порой горел свет. Судя по нему, внутри находилось множество людей, либо же богини просто не экономили на бензине для генераторов.
