С заднего сиденья послышался тихий скулеж – на самом деле то был истошный крик ужаса, но издавать громкие звуки Владику было слишком страшно. Несчастный программист, успевший за минувший час неоднократно проститься с жизнью, не переставал корить себя за проявленную глупость. И как только он мог подумать, что сумеет отнять у Цента секиру? Не иначе, темные богини околдовали его, затуманив разум. Будь он в здравом уме, ему и в голову бы не пришло пытаться проделать что-то подобное. Ведь Цент, это Цент. Его не обманешь и не обокрадешь. А если и сделаешь что-то подобное, то будешь жалеть об этом долго и мучительно, подвергаясь лютым пыткам.
Владик уже не хотел ни долголетия, ни прописки в новом возрожденном мире. Хотел он лишь одного – уйти из жизни тихо и быстро, без предварительных истязаний, обещанных ему извергом из девяностых. Для этих целей можно было использовать даденный Погибелью нож, но тот остался валяться где-то там, далеко позади. Цент не стал брать колдовское оружие, и другим запретил к нему прикасаться.
– Думаю, лучше воздержаться от хирургического вмешательства в организм Владика, – заявила Инга. – Ты ведь не медик, и едва ли сумеешь провести процедуру стерилизации правильно.
– Да что там уметь? – отмахнулся Цент. – Чик-чик, и готово. Если что-то лишнее случайно и отрежу, то велика ли трагедия? Я беспокоюсь об ином. Начни я Владика кромсать, сумею ли вовремя остановиться? Это ведь такое дело увлекательное, затягивает с головой. Я с этим много раз сталкивался. Вроде бы честно собираешься слегка попытать, а потом как разойдешься, и вот уже перед тобой куча фарша. Конечно, немалую роль играет личность жертвы, но и тут с этим полный порядок. Одно дело – жадный коммерсант, забывший занести за крышу, и совсем другое подлый очкарик, предавший род людской в обмен на столь же сладкие, сколь и лживые обещания. Его так и хочется пытать. Слушайте, ну давайте ему что-нибудь отрежем. Небольшой кусочек. Что-нибудь такое, что ему уже никогда не пригодится. Хоть от сердца отляжет. Я все сделаю аккуратно, стерильным инструментом, а рану прижгу. Единственное, от чего придется отказаться, это от анестезии. Сами понимаете, применение обезболивающего лишит всю процедуру смысла.
– Пожалуйста, возьми себя в руки и думай о деле, – взмолилась Инга. – И оставь уже Владика в покое. Судьба мира под угрозой, вот о чем стоит волноваться.
– Я думаю о спасении мира, – заверил ее Цент. – А еще я думаю, что вот было бы хорошо зажать коленный сустав Владика в тиски, и начать медленно вращать ручку. Интересно, как бы он, в этом случае, кричал. Думаю, очень громко.
До самого города Цент увлеченно и вслух фантазировал на тему того, как он будет пытать своего неверного слугу. Это была какая-то бесконечная аудиокнига ужасов, каждая глава которой описывала истязание несчастного программиста с последующим умерщвлением оного. Но лишь затем, чтобы воскресить страдальца в следующей главе, и пустить его по очередному кругу ада. Классические пытки, известные широкому обывателю, сменились экзотикой, да такой, что кровь стыла в жилах при ее описании. К тому же стыть кровь заставлял и тот факт, что Цент говорил об этих пытках с глубоким знанием дела, будто не только владел информацией теоритического характера, но и имел за плечами богатую личную практику. Слушая ужасные фантазии Цента, с упоением вещающего об истязаниях, потрошениях, расчленениях и прижиганиях, Инга и Коля задались тем же вопросом, который давно уже мучил многострадального Владика: чем лютый Цент отличается от темных богов, и почему эти столь похожие сущности до сих пор не поладили?
– Я медленно поворачиваю колесо дыбы, слыша хруст суставов подлого Владика и упиваясь его болезненным криком, – грезил Цент.
– Ты можешь говорить о чем-нибудь, кроме пыток? – не выдержав, спросила Инга.
– Могу. О боге.
– Ну, давай лучше о боге.
– Хорошо. Значит, ввожу я Владику паяльник в зад, а он как закричит: господи! боже! матерь небесная! ангелы-заступники! святые угодники! Я ему, гаду, молотком по пальцам, а он: господь-вседержитель! архангел Гавриил! силы небесные!
– Серьезно, давай сменим тему, – взмолилась Инга.
– Что, и о боге не хочешь говорить? – удивился Цент. – Ну, тогда предлагай свою тему.
– Как насчет еды?
– О, это вот хорошая тема, – оживился Цент. – Значит, я такой сажусь за стол, а передо мной огромная сковорода, полная восхитительной яичницы с салом и колбасой. И я ем ее. О, мой бог, как же я ее ем! Цепляю вилкой и отправляю в рот, заедая оное яство свежим белым хлебушком. Вкуснятина! Съедаю все до последней крошки, встаю из-за стола, хватаю нож и продолжаю сдирать шкуру с Владика. Та сходит с ласкающим слух треском, я осторожно тяну ее, чтобы не порвать, ювелирно орудуя ножиком. Портить кожу программиста я не хочу, она мне еще понадобится для чучела. Владик орет, громко, истошно, до хрипоты и рвоты. Эта божественная музыка услаждает мой утонченный слух. Век бы слушал ее, но, боюсь, так долго очкарик не протянет.
