Врускот пролил первую кровь, ранив противника в переднюю часть бедра. Зид наступал, используя преимущество, так что толпе, сгрудившейся у одной из стен, пришлось убраться с дороги. Но он был слишком разгорячен, слишком сосредоточен на своем следующем ударе и ошибочно принял за слабость то, что раб все еще оставался в защите. Когда Врускот почти притиснул противника к стене, и они оказались так близко друг к другу, что могли бы почуять дыхание друг друга, раб отразил следующий удар тычком щита — мне достаточно было представить это движение, чтобы у меня заныла левая рука, — и в то же самое время обрушил по высокой дуге собственный меч в мощной встречной атаке. Зиду пришлось отступить, чтобы не расстаться с головой, и он тем самым дал рабу пространство, чтобы уклониться, отступить назад и развернуться кругом, вынуждая Врускота встать лицом к солнцу. Тот тоже не был медлителен, несмотря на толстые ноги, и успел вскинуть меч и щит, прежде чем его достал новый удар. Пот ручьями лился с обоих противников.
Теперь раб осыпал Врускота шквалом рубящих атак — выше, ниже, снова выше, переходя от одного удара к другому с плавной силой. Зид держался, но потом угодил каблуком в трещину и рухнул прямо под занесенный меч раба. Толпа ахнула в один голос. Раб ждал, подняв меч — нацеленный прямо в шею Врускота. Зид просто лежал, тяжело дыша, с таким убийственным выражением лица, что я поражался, как его противника еще держат ноги. Но раб ударил по губам тыльной стороной оружной руки и указал на Врускота. Тот раздувал ноздри и молчал.
Никто не сказал ему! Раб не знал, что воин не может сдаться.
Вместо того чтобы прикончить зида, раб отступил и позволил тому встать. Что за глупец! Неужели он думает, что зид преисполнится к нему благодарности или что у него есть хоть какое-нибудь представление о чести, которое удержит его от того, чтобы выпустить противнику кишки при первой же возможности? Лицо Врускота пылало — и не только от жара схватки. Он с яростью бросился в атаку. Враги медленно двинулись по кругу. Раб заставил зида опуститься на колени — на этот раз благодаря собственному мастерству, а не удаче, но снова сделал знак, чтобы Врускот сдавался, и снова отступил, когда тот ответил отказом.
Я бы не поверил, что хоть один из них еще в состоянии шевельнуть рукой, но они опять продолжили бой, кружась и атакуя, словно только что начали. Даже так, это должно было вскоре закончиться. Раб был тяжело ранен в бедро. Вся его нога была залита кровью. Она явно болела, так как он ее берег. Врускот сосредоточился на этой стороне, нанося лишний удар или пинок, как только предоставлялась возможность. Но раб продолжал двигаться, отступать, уклоняться — защита, короткий выпад, небольшой шаг. А затем ударом сверху вниз, с гудением, разрезавшим воздух, клинок раба отсек правую руку Врускота чуть пониже плеча.
На мгновение воцарилась полная тишина. Раб отступил, бросив оружие на песок. Все уставились на руку Врускота, с лежавшую на побагровевшей земле и все еще сжимающую рукоять меча. И вдруг Врускот взревел с такой болью и ненавистью, что камни крепости задрожали, а толпа в ужасе отхлынула. Бросив щит и пошарив на поясе левой рукой, зид обнажил нож и неловко ткнул им в раба. Но тот легко отбил удар и швырнул зида на землю. Врускот закричал, когда культя ударилась о поверхность площадки и кровь хлынула на песок.
Раб, дыша хрипло и глубоко, бросил свой щит и упал на колени рядом с Врускотом. Никто из зрителей не шелохнулся, даже когда раб подобрал нож зида. Я был уверен, что он собирается прикончить врага, но вместо этого он разрезал рубаху воина, скомкал промокшую ткань и прижал ее к судорожно дергающейся культе, удерживая Врускота в неподвижности свободной рукой и коленями. Проклятье! Он пытался остановить кровь. Его грудь все еще тяжело вздымалась, раб оглядел толпу в поисках подмоги. На один миг… на один лишь взгляд… что-то в этом лице, напряженном и измученном, под коротко остриженными волосами, показалось мне знакомым, но прежде, чем я успел сообразить, толпа взорвалась.
Рычащий солдат ударил раба по голове и сбил на землю, пока трое других поднимали кричащего Врускота и уносили его прочь. Раб потряс головой и поднялся на четвереньки, но тут другой зид привел в действие его ошейник, заставив его корчиться в рвотных спазмах. Потом ему связали руки, подтащили к стене и приковали цепью к железному кольцу. Он лежал там, корчась и задыхаясь под лучами послеполуденного солнца, мухи облепили его окровавленные руки и ноги.
Я стоял, уставившись как дурак на опустевшую тренировочную площадку. Рука Врускота лежала, забытая, в грязи. Толпа быстро рассосалась. Драк, мой учитель фехтования, покачал головой и напомнил мне, что уже пора идти.
— Ну, безусловно, поразительный поединок. Кто бы мог представить? Я и не знал, что Врускот так сильно сдал.
Конечно же, это не Врускот проиграл поединок. Это дар'нети его выиграл. И только слепой глупец мог утверждать обратное.
— Пойдемте отсюда, — сказал я. — Мне нужно работать.