Барейль преклонил колени на полу посреди этой опрятной комнатки, держа раскрытые, обращенные вверх ладони перед собой и глядя на что-то поблизости от дверной щеколды. Постепенно его взор утратил сосредоточенность, и ни проблеска сознания не осталось на его лице. Когда его отрешение от потока мыслей показалось мне завершенным, я возложил руки на его голову, как он описывал мне, и прикоснулся к его разуму. Он был спокоен и полностью открыт.
— Кантало тассайе, Барейль… — начал я. «Бережно я касаюсь тебя…»
Настолько раскрыть свой разум было проявлением невероятного доверия, ведь в тот миг я мог наполнить его чем угодно: фантазиями, видениями, кажущимися реальностью, болью или наслаждением, желаниями, которые могли подтолкнуть его к убийству или безумию. Я мог изменить саму его личность, все его чувства. Но вместо этого я проник лишь в чистую, упорядоченную им для меня область и осторожно притронулся к средоточиям знаний и памяти, узлам догадок и рассуждений, оставляя на каждом свой след, чтобы впоследствии управлять их работой. Только одну из ступеней мадрисса я пропустил — ту, в которой я должен был оставить клеймо на воле дульсе. Это дало бы мне власть принуждать его к повиновению. Он не просил меня пропустить это, полагаясь на то, что я не стану приказывать ему действовать против его воли. Возможно, он знал меня лучше, чем я сам, поскольку я не мог поручиться, что не стал бы заставлять его действовать вопреки желаниям. И все же лучше не доводить обряд до конца, даже если это оставит наши узы незавершенными.
В свою очередь я просто отдал дульсе безмолвное распоряжение взять из моей головы все, что он сочтет нужным. Все, что найдется в этом жалком беспорядке. Чувство было странным и тревожащим, словно тысяча паучков стремительно засновали по коже, только это происходило в моей голове. Когда все закончилось, я коснулся лица Барейля, позволяя подняться, помог ему встать, и мы пожали друг другу руки.
— Прекрасная работа, государь… мой мадриссон, — сказал он с улыбкой. — Вы — нечто большее, чем ваши воспоминания. Никакая память не может научить быть щедрым в дарах и столь осторожным в прикосновениях разума. Для меня огромная честь стать вашим мадриссе.
Я задумался, что бы столь же любезное сказать в ответ, но, похоже, дульсе исчерпал весь запас красноречия, отведенный нам обоим.
— Спасибо, Барейль. Для меня это тоже честь. Хоть мне и не терпелось расспросить его, я уговорил его немного поспать. Он не замедлил последовать совету. Ритуал мадрисса всегда очень утомителен для дульсе, а Барейль вдобавок лишь несколькими часами ранее стоял на краю гибели.
— Да, еще одно, — сказал он, укладываясь в постель. Глаза его слипались. — Вы должны разрушить портал, который связывает это место с домом мастера Дассина и внутренним двором замка, иначе нас могут настичь здесь. Прикажите, и я объясню вам, как это сделать.
Я так и поступил. Потом я прогулялся по коридору до места, где мы вошли, бормоча по пути разрушительное заклинание, которому научил меня Барейль, и вернулся в маленькую солнечную комнатку. Дульсе уже спал глубоким сном.
Следующие несколько часов я провел самым примитивным образом: набивая желудок и мечтая о том, чтобы разучиться думать. Дассин, мальчишка, убийца… Несколько раз за этот день я стоял на краю пропасти и был вынужден отступать от него на цыпочках.
Как мне поступить с Экзегетом? Если мой старый воспитатель убил Дассина, за это он должен умереть. Но сама эта убежденность в необходимости человекоубийства вызывала у меня отвращение. Прошлое, восстановленное Дассином за эти месяцы, рассказывало мне о взрослении в человеческом мире, о скитаниях в самых убогих краях, о том, как я познал страдания и искусство исцеления. Я пришел к заключению, что для Целителя немыслимо отнимать жизнь. А делать это из низменного желания отомстить — вдвойне предосудительно. Но в этот раз я не мог оставаться милосердным.
Лорды развязали эту войну. Тысячу лет назад Нотоль, Парвен и Зиддари, трое близких друзей, могущественных чародеев дар'нети, обнаружили новый способ обретения магической силы, более действенный, говорили они, чем медленное накопление опыта, принятие жизни, как она есть, и наслаждение ею, которое мы называли Путем дар'нети. Они научились одалживать жизненную суть растений, деревьев и животных и, использовав ее для увеличения собственной силы, возвращать источнику, который становился от этого лишь прекраснее и совершеннее, чем прежде. В восторге, волнении и заслуженной гордости от своих талантов они утверждали, что с таким усилением наших способностей мы, дар'нети, сможем исцелить всю скорбь вселенной.