В обед я смог ненадолго слинять к Ирме. Тот метался по своему трёхкомнатному шатру и пытался создать какую-то структуру из невесть откуда взявшихся помощников и распорядителей, среди которых я заметил несколько самых бестолковых и ленивых пропойц. Увидев меня, Ирма сразу поручил мне поставить стол и вести записи по учёту продовольствия, а ещё через пару минут — поставить стол и вести записи по учёту металлических руд и кузнечных изделий. Я поймал его за руку, заставил сесть и успокоиться. Сказал не торопиться, выгнать всех самозваных помощников, особенно известных мне пропойц, и назначать людей только по совету вождей племён.
— Вожди племён! — облегчённо воскликнул Ирма.
Не знаю, кем он и когда управлял, но тут дядька явно растерялся. Ничего, вожди — хитрющие бестии, они его наставят на пусть истинный.
Вечером мы показывали главнокомандующему катапульту и баллисту, стреляли камнями по реке. Генерал спросил у меня, сколько таких машин мы сможем сделать в ближайшее время. Я сказал, что занят в лечебнице и не могу ответить на этот вопрос, могу только консультировать кузнецов и рабочих, которые будут их делать. Генерал пошевелил своими длинными усами и сказал, что нам пригодились бы пара десятков катапульт.
Потянулись похожие дни. С утра до вечера нас тренировала двести пятая, заставляла учить устройство человека и разные болезни. Постоянно приходили отряды из набегов, их надо было проверять и лечить раненых. Каким-то чудом от кочевников смогло уйти ещё одно племя, их тоже пришлось проверять.
Ва выпросила себе ещё несколько приговоренных к смерти и принялась изучать действие ядов разных девушек — гадюк. Через несколько дней она обнаружила концентрацию, при которой люди не умирали от яда, а ещё через несколько дней с удивлением рассказала мне, что у разных девушек яд действует по-разному. У одних он парализует все нервы, сердце даже перестает биться, а у других он убивает все клетки. Мне пришлось сначала выяснить, что такое нервы. Ва объяснила — это такие нитки внутри тела, по которым идут все приказы от сознания к конечностям и все ощущения от органов.
Я предположил, что холеру стоит лечить теми ядами, которые отравливают всё и вся. Возможно, и холеру отравят, а нервов у неё всё равно нет. А вот теми, которые на нервы действуют, можно и спину от болей растирать.
Иногда удавалось вырваться, зайти к Ирме. Тот понемногу вошёл в роль, завёл строгого секретаря и штат министров. Ребята у него оказались толковые и действительно работали. Дел на них свалилось немало: и обеспечить снабжение существующих трёх племен, и разместить пять племен, которые перебежали ранее и теперь шли к нам с севера, и спроектировать город, который предстояло построить после победы. При этом начала сказываться политика, разные вожди хотели разного, и надо было учитывать их интересы.
Ирма со смехом рассказывал, как Артаксал и Мартаксал один раз полдня спорили, кто займет лучшее место в городе, и только через несколько часов выяснилось, что один считал наилучшим местом то, которое другой считал наихудшим.
Я для Ирмы был чем-то вроде товарища и отдушины. Мне он тоже был нужен как наставник. Из-за нового статуса жреца Радо я постоянно влипал в разные глупые ситуации. Однажды я шёл по улочке нашего городка и увидел, как двое мальчишек из числа кочевников дерутся. Один из них, побольше и посильнее, с удовольствием избивал младшего, целя куда побольнее. Что характерно, оба они были старше меня, а старший ещё и крупнее.
Просто так пройти мимо я не мог и приказать перестать драться, как сын их господина, я тоже теперь не мог. Пришлось говорить, как положено жрецу Радо, то, что могли понять кочевники — что Радо не будет рад тому, кто намеренно приносит страдания другому человеку, чтобы поразвлечься его страданиями. Мальчишка покрупнее попытался меня послать. Я ему сказал, что так ему не стать достойным человеком и уважаемым членом племени, причём я специально позабочусь, чтобы именно так оно и произошло. Тогда задира сказал, что терять ему нечего и в таком случае он поколотит и меня. Я уже стал думать, что ему говорить после того, как я его вырублю, но тут на горизонте нарисовался его отец, скрутил паршивца и принялся слёзно умолять меня простить негодяя за нападение на сына их господина. Обещал устроить ему небо в овчинку. Я поклонился пожилому человеку и уверил его, что я всё забыл, но ушёл с ощущением неудовлетворённости. Мне казалось, что надо было действовать как-то иначе и говорить что-то другое.
В другой раз меня позвали освятить договор. Я выслушал условия и понял, что один из кочевников пытается надуть другого, пользуясь тем, что тот не умеет вычислять дроби. Я даже не мог объяснить потерпевшему, в чём его обманули, объяснил на пальцах с большой потерей времени.
