– Някке – человек. Настоящий Хранитель Лаайниккена – это Никко. Никко – пиявец, а Някке – сын Вейкко, он как кукла у Айно. Она его с рождения бережет, как зеницу ока, с его помощью устроила тут это пристанище для больных девушек. Только вовсе не Някке очищает их. Это все Никко. Это Никко нужна свежая кровь, только она помогает ему существовать. Раньше ведь пиявцы пили кровь зверей, но сейчас стрекоз нет, охотиться на зверей некому, вот Айно и придумала все это.
Я закрыла глаза, не желая верить в то, что рассказывает Ваармайя. Мне была противна даже мысль о том, что я могу зачать ребенка от того существа, которое я видела в хижине. Хорошо, что старуха не смотрела на меня, она копошилась возле стола, перебирая там не то травы, не то снадобья. Потом она подняла голову и уставилась немигающим взглядом в стенку, лицо ее было бледным. Тууле поднялся со своего места и подошел к хозяйке, ткнулся ей в бок черным носом.
– Никко… Он появился на свет слабым, почти мертвым. Он чуть не погубил свою мать, но ему все равно не хватило ее сил, – заговорила Ваармайя, – Черный, скользкий, как гусеница, кривой, с уродливым лицом и безобразными культями вместо ног – таким я увидела его, когда вынула из Айно. Он был похож на неведомое чудище, а не на младенца.
Айно испугалась его вида и даже не смогла приложить к груди. Я разозлилась на нее и стала бить по щекам, но она задыхалась от плача и лишь трясла головой, повторяя, что это не ее ребенок. Тогда я поняла, что если я сама не выхожу этого младенца, то Лаайниккен потеряет всякую надежду обрести хранителя в будущем. А без пиявцев эти места рано или поздно исчезнут с лица земли – озера высохнут, зарастут лесами. Тогда я прижала к груди этого черного младенца и унесла его в свою хижину.
Несколько месяцев я выхаживала его, отпаивала заговоренной озерной водой, грела на печи, натирала его тонкую кожицу медвежьим жиром… Несколько раз я пыталась вернуть его матери. Все-таки любой живой детеныш может ожить в теплых материнских объятиях. Дитя лечит даже сам материнский взгляд. Вот только Айно даже смотреть не хотела на Никко, и мне приходилось уносить его обратно.
В своей хижине я соорудила для него местечко в старом сундуке. Положила на дно соломы, а сверху накинула старую перину. Поначалу он так требовал мать, что кричал часами, не унимаясь. Тогда я приноровилась закрывать на время крышку сундука, чтобы не слышать его звонких воплей. А потом постепенно Никко привык к одиночеству. Я брала его в руки лишь для того, чтобы накормить, но и то старалась не прижимать к себе слишком сильно, чтоб он не привыкал к теплу. Младенцы, знаешь ли, быстро привыкают к теплу, к рукам, к нежности. Да что там! Точно так можно и о взрослых людях сказать. Да и не только о людях. Все живые существа тянутся к любви и теплу, и все к нему быстро привыкают…
Ваармайя замолчала. Подойдя к печи, она налила в две чашки свежий травяной отвар и подала одну чашку мне. Я не поблагодарила ее, но сразу же отпила глоток. По венам снова потекло тепло и спокойствие. Оно было мне теперь просто необходимо. Я была вне себя от избытка эмоций, руки дрожали, и я даже расплескала отвар на себя.
– Увидев Никко через несколько лет – более-менее окрепшего, круглощекого, Айно раскаялась в своем поступке. Она даже попросила меня вернуть ей ребенка, но я отказала ей. Однажды она уже бросила его. Что, если бросит и во второй раз? К тому же, я с пеленок готовила Никко к тому, что он станет хранителем, главным мужчиной Лаайниккена. Он был полностью самостоятелен, когда жил со мной. Даже без ног он умудрялся быстро передвигаться по лесу. Я растила не инвалида, а будущего пиявца. А в кого она его превратила? В безвольного неженку? Пусть она обучила его грамоте, пусть посвятила в дебри человечьей жизни, но она не научила его главному – быть истинным хозяином, быть главным. Все в Лаайниккене зависит от Айно.
Ваармайя горько усмехнулась. Я посмотрела на ее лицо, оно было очень грустным в эту минуту.
– Да-да, я его вырастила, а он взял и сбежал от меня к матери, когда стал старше. Убег, не прощаясь, неблагодарный! Хотя я и сама подозревала, что Айно тайно ходит к моей хижине, когда меня нет. Уж не знаю, чем таким она его приманила, может человечьими штуками, которые говорят и светятся ярче зажженной лучины, а может, еще чем. Ему, видать, стало не интересно со мной. Молодость, она у всех молодость. Молодые вечно жаждут приключений, ищут чего-то нового.