– Это невозможно. Айно не допустит этого, – воскликнула старуха, – она скорее, убьет тебя!
– Да я сама ее убью! – выпалила я, обуреваемая эмоциями.
Ваармайя изумленно ахнула и прижала ладонь, пахнущую травами, к моим губам.
– Выбрось эти мысли из головы, стрекоза. Айно – мать-хранительница. Я не позволю тебе причинить ей вред!
Голос старухи противно зазвенел над моим ухом. Я разозлилась на нее. Почему они думают, что могут удерживать Някке силой? Да, он родился Хранителем, но все имеют право на свободу. Разве нет?
– Хорошо, раз ты не хочешь помочь, я уйду отсюда. Мы как-нибудь сами придумаем, как покинуть Лаайниккен! – воскликнула я.
Ваармайя тут же подскочила ко мне и взволнованно заговорила на ухо:
– Ладно, будь по-твоему, стрекоза. Не будем ссориться. Не злись, я прекрасно вижу твои зубы.
Туули, почуяв волнение хозяйки, проснулся и зарычал, глядя на меня. Ваармайя поднесла ладонь к моему лицу, и я вдруг почувствовала, что мой рот распирает от непонятного напряжения. Коснувшись пальцами сухих, потрескавшихся губ, я почувствовала, что мои зубы как будто увеличились в размере в несколько раз. Я хотела спросить у старухи, что это такое со мной творится, но не смогла – зубы заполнили рот, не давая говорить. Ваармайя смотрела на меня странным, взволнованным взглядом.
– Успокойся, стрекоза. Послушай меня. Хочешь уйти отсюда с сыном Айно? Что ж, я сделаю так, что она не станет удерживать вас. Я уговорю мать-хранительницу и позволю вам уйти. Но прежде ты должна сделать кое-что для Лаайниккена. Кое-что очень важное. То, ради чего ты появилась здесь.
Отдышавшись, я облегченно вздохнула – зубы стали такими, как раньше.
– Говори, Ваармайя. Что я должна сделать?
Старуха погладила пса по большой, лохматой голове, потом посмотрела на меня потемневшими глазами и произнесла:
– Ты должна родить ребенка от Хранителя.
Я смотрела на Ваармайю, раскрыв от удивления рот.
– Ты хочешь, чтобы я родила ребенка? Бред какой-то! Я не собираюсь в этом участвовать!
Старуха кивнула. Ее некрасивое лицо стало каменным и непроницаемым.
– Если хочешь уйти отсюда, то тебе придется это сделать. Для продолжения рода Лаайниккену нужен крепкий и здоровый пиявец. Обычная женщина такого выносить не может. Я тебе не рассказала, что Айно чуть было не погибла, пока носила в своем чреве детей. Он исхудала, высохла и стала похожа на тростинку. На нее было больно смотреть. Пиявец высосал ее всю без остатка. На седьмом месяце мне пришлось собственноручно доставать из нее детей, потому что в один из дней она не поднялась утром – лежала с замершим взглядом. Я поняла, что еще немного, и она покинет этот мир…
Ваармайя сидела напротив моей лежанки, ссутулившись, лицо ее было серьезным и сосредоточенным. Я смотрела в ее глаза, и мне казалось, что их тьма засасывает меня. Лучина на столе догорела, и в избушке стало темно.
– Я уже стара, Дана, – тихим голосом произнесла Ваармайя, – мне триста двадцать два года. Я хочу умереть спокойно, зная, что я оставляю Лаайниккен в надежных руках. Мне будет легко умереть, если здесь родится маленький Хранитель.
Я задумалась. На душе стало тяжело.
– Получается, вы для этого меня сюда заманили? Чтобы я, как единственная стрекоза, способная зачать и родить ребенка, продолжила род пиявцев? Ушам не верю!
– Это твое предназначение. Ты тоже часть Лаайниккена.
– Но еще я наполовину человек! И мне больше по душе строить планы на свою привычную человеческую жизнь!
– Всего девять месяцев, Дана, – после того, как ребенок родится, я заберу его, и ты будешь свободна. Ты сможешь уйти отсюда, куда пожелаешь.
Я опустила голову на подстилку и глубоко вздохнула. Спустя несколько минут я повернулась к Ваармайе и сказала:
– Если я рожу ребенка от Някке, вы отпустите нас обоих?
Старуха бросила на меня странный взгляд и проговорила:
– При чем здесь Някке? Он же не Хранитель! Ты должна родить ребенка от Никко.
– Что? – воскликнула я, вцепившись руками в подстилку.
Мне показалось, что стены избушки пошатнулись, и все вокруг закружилось, замаячило перед глазами.
– Истинный хранитель Лаайниккена, рожденный Айно от плоти последнего пиявца, – это Никко. Айно не смогла выносить его здоровым, поэтому Никко родился таким, какой он есть.
Перед моими глазами возник образ жалкого уродца из хижины, стоящей у озера, и меня передернуло от отвращения. Ваармайя поднялась с табурета и рассмеялась. В темноте я не видела ее лица, но смех ее прозвучал жутко.
– Знатно тебе голову замылили, Дана, – проговорила она, – странно, что ты ничего не знаешь! Ты ведь уже довольно давно здесь.
Старуха вздохнула, взяла с пола мою пустую чашку. Подойдя к печи, она плеснула в нее воды, потерла пальцами края, а потом подошла к распахнутой двери и выплеснула на улицу содержимое. Поставив чашку на стол, она заговорила: