— Ну хорошо, — задумчиво произнес маэстро Герстман. — Думаю, что смогу устроить вам встречу с его величеством. Но одно дело вы, мадам, другое — ваш муж… да…
Известный музыкант, казалось, с трудом подыскивал слова для ответа; это заставило меня предположить, что обращение к королю с просьбой об освобождении Джейми — дело гораздо более сложное, чем я думала. Мать Хильдегард подтвердила мое подозрение в свойственной ей манере.
— Йоган, — взволнованно воскликнула она, — мадам Фрэзер не является придворной дамой! Она целомудренная женщина.
— О, благодарю вас, — вежливо ответила я. — Но если не возражаете, я хотела бы знать, что может грозить моему целомудрию, если я встречусь с королем и попрошу его освободить Джейми?
Монахиня и маэстро обменялись взглядами, свидетельствующими, что они в ужасе от моей наивности и не знают, как исправить положение. Наконец мать Хильдегард, как более решительная, принялась объяснять:
— Если вы явитесь к королю одна и станете просить его о милости, он истолкует это как вашу готовность переспать с ним.
После всего, что мне довелось слышать, я не удивилась, но в ожидании подтверждения взглянула на маэстро Герстмана. Он слабо кивнул.
— Его величество чрезвычайно чувствителен к просьбам красивых дам, — деликатно сообщил он, внезапно углубившись в изучение орнамента столешницы.
— А это плата за выполнение подобных просьб, — добавила мать Хильдегард уже не столь деликатно. — Большинству придворных только льстит, когда их жены пользуются благосклонностью короля. Выгода, приобретенная ими в таком случае, стоит добродетели их жен.
Толстые губы презрительно искривились при одном упоминании об этом, затем приняли свое привычное насмешливое выражение.
— Однако ваш муж вовсе не похож на услужливого рогоносца.
Тяжелые брови вопросительно поднялись, и я в ответ покачала головой.
— Думаю, что нет.
Слово «услужливый» меньше всего подходило Джейми Фрэзеру. Я попыталась представить себе, как Джейми повел бы себя, что сказал бы, а главное — сделал, если бы узнал, что я позволила себе интимные отношения с каким-нибудь другим мужчиной, даже если бы им оказался король Франции.
Это заставило вспомнить о доверии, которое установилось между нами с первого дня супружества, и меня захлестнуло чувство одиночества. На мгновение я закрыла глаза, борясь со слабостью, но тут же взяла себя в руки — я не имела права забывать о деле.
— Итак, — глубоко вздохнув, сказала я, — есть ли какой-нибудь другой выход?
Мать Хильдегард посмотрела на маэстро Герстмана из-под нахмуренных бровей, давая ему возможность ответить. Маэстро пожал плечами и тоже нахмурился.
— Есть ли у вас какой-нибудь друг, занимающий высокое положение, который мог бы ходатайствовать перед королем за вашего мужа?
— Нет, скорее всего, нет.
Я и сама думала об этом по пути сюда и пришла к выводу, что обратиться за помощью мне больше не к кому. Из-за скандальной окраски, которую получила дуэль, и сплетен, распространяемых Мари д’Арбанвилль, никто из наших французских знакомых не осмелится взять на себя эти хлопоты. Месье Дюверни, который согласился встретиться со мной, был добр, но трусоват.
«Надо подождать, — единственное, что он мог посоветовать. — Через несколько месяцев, когда скандал немного забудется, можно будет обратиться к его величеству, а пока…»
Герцог Сандрингем также остался безучастным к моей просьбе. Он так заботился о безупречности собственной репутации, что предусмотрительно отправил своего личного секретаря куда-то с поручением, дабы тот не догадался о цели моего визита. О том, что он станет обращаться к королю по поводу Джейми, не могло быть и речи.
Я смотрела на мозаичную поверхность стола, едва различая переплетения узора. Пальцы рисовали петли, кружки и закорючки, следуя неистовой работе мысли. Чтобы предупредить вторжение якобитов в Шотландию, было необходимо освободить Джейми из тюрьмы, и я должна была это сделать во что бы то ни стало и невзирая на любые последствия.
Наконец я оторвала взгляд от орнамента и посмотрела в упор на маэстро.
— Я пойду на это, — мягко сказала я. — У меня нет другого выхода.
Наступило тягостное молчание. Маэстро Герстман взглянул на мать Хильдегард.
— Она останется здесь, — твердо заявила мать Хильдегард. — Ты сообщишь мне о времени аудиенции, когда все устроишь, Йоган.
Она повернулась ко мне.
— В конце концов, если ты действительно решила так поступить, моя дорогая… — Она сурово поджала губы и помолчала, прежде чем произнести: — Наверное, грешно помогать тебе в подобном деле, но я все же помогу. Я знаю, что у тебя есть веские причины поступать именно так, какими бы они ни были… И может быть, грех этот будет не столь уж велик по сравнению с твоим самопожертвованием.
— О, матушка.
Я чувствовала, что сейчас разрыдаюсь, поэтому молча прижалась щекой к большой грубой руке, лежавшей у меня на плече. Потом бросилась в ее объятия, зарывшись лицом в черную ткань монашеской блузы. Она обняла меня за плечи и повела в розарий.
