От усталости и голода его самого клонило ко сну, и хотя он был уверен, что уснуть не сможет, не заметил, как задремал. Засыпая, Алексей подумал о Маше и с бессильной яростью представил себе, что теперь, когда он попал в другое время, и не знает, как вернуться, он, может быть, никогда ее больше не увидит и даже ничего не узнает о ней. Во всяком случае, до тех пор, пока все не переменится самым крутым образом. Таким же крутым, как начало его путешествия.
Сначала ему приснился Летний сад, по которому шла Маша, одетая почему-то в военную форму, с погонами Следственного комитета; потом приснилось додже, как вошел сенсей Со Ден Гун, почему-то с лицом Гитлера и голосом Санчеса сказал: «Бей комиссара, политрука, рожа просит кирпича». Мамин полез в кобуру, но нагана на боку не было.
Он проснулся оттого, что кто-то грубо толкнул его. Над ним стоял сержант авиации, в руках он держал наган, наставленный на Мамина.
– Подъем, товарищ капитан.
Мамин встал, поправил изорванную гимнастерку. Потрогал новую петлицу, сделанную Шиховым.
– Давайте, туда, – сержант указал направление.
– Опять, – удивился Алексей, но подчинился. Пояркова на месте не было.
Из-за отсутствия освещения пробираться по подвалу возможно было только наощупь. Вдоль стен, под светом, пробивающимся с улицы через толстое стекло в узких подвальных окнах, были видны тени красноармейцев, женщин, детей. Кто-то лежал, кто-то сидел, кто-то стоял. Вид у всех был измученный и удрученный. Большинство из них имели ранения. Пахло сыростью, кровью, мочой и экскрементами. Сверху глухо доносились звуки стрельбы и взрывов.
Среди живой массы людей Алексей заметил одну женщину, как он потом узнал, ее звали Надя. До войны она работала следователем Брестской прокуратуры, а оказавшись, случайно, в первые часы войны на вокзале она взяла на себя уход за ранеными, как ни трудна была такая задача в этих тяжких условиях. Не было ни медикаментов, ни бинтов. Смекалистый летчик, который был теперь рядом с ней, обратился к пассажирам, втиснутым в подвалы. У многих были свои чемоданы. Там нашлось бельё, которое и пустили на бинты. Сейчас эта сухенькая женщина Надя тенью ходила от одного к другому и делала перевязки, а молодой летчик, в основном, брался за тяжело раненных и безнадежных, очищая раны и извлекая осколки.
Мамина втолкнули в приоткрытую дверь. За ней оказалось небольшое пять на пять метров помещение, без окон. Справа в стене виднелось вентиляционное отверстие. На бетонном полу стоял стол, принесенный из буфета и несколько табуретов. В комнате уже находились Баснев, Шимченко, Шихов и Санчес. Последний сидел на табурете посреди комнаты.
– У меня нет времени разводить турусы на колесах, – выговаривал Баснев Санчесу.
Увидев вошедших, старшина обратился к Мамину:
– Признаю, удивили письмом. В ОПАБе шустрее разобрались. Ну, да ладно. Так кто вы?
Мамин понял, что связаться с крепостью удалось. Удалось, видимо, поговорить с полковником Козырем. Что ж, по крайней мере, он жив. Это обрадовало.
– Я тот, кем представился, – Мамин не стал пояснять.
– Человек из будущего? Вы хотите, чтобы я поверил в эту ахинею?
– Я могу это доказать.
– Сильно. Как?
– Ответами на вопросы. Что вы хотите знать о будущем? Задавайте, я отвечу.
– А как я проверю?
Мамин пожал плечами.
– Хорошо. Первое, как вы оказались здесь?
Алексей взглянул на Санчеса. Тот сидел с невозмутимым видом, будто происходящее к нему не относилось. На взгляд Мамина Санчес молча кивнул, мол, расскажи, раз просят. Алексей рассказал про встречу с Поярковым, обед в кафе, путешествие.
– В письме вы указали точное время начала войны. Допустим, знали это. Развитие событий в ближайшие дни.
– Гарнизон крепости обречен. Будут предприняты попытки прорыва, небольшой части удастся выйти. Но делать прорыв нужно будущей ночью. Чем дальше, тем плотнее кольцо. Сейчас крепость более чем на сотню километров в тылу у немцев. Авиация бомбит все крупные города Украины, Белоруссии, Прибалтики. Через несколько дней, гитлеровцы будут у стен Минска.
– Иными словами, Красная Армия отступает? Бежит от врага? Все, как в агитках, – усмехнулся Баснев.
– Этого я не говорил. Мы знаем, что в первые дни войны и после советская армия явит немыслимые образцы доблести и мужества. Славой покроет русское оружие подвиги простых солдат. Но Армия отступает, это так. Будет отступать до Москвы. И только в ноябре 1941 года будет первое крупное поражение фашистов. Под Москвой.
Шимченко вскочил.
– Конвой, – обратился он к двум солдатам, стоявшим у входа. – Выводите его в коридор. Немца тоже.
Мамина и Пояркова повели дальше по коридору. Скоро они подошли к небольшому углублению. Оно имело полукруг, посередине два бетонных прямоугольных столба.
– К стене, – скомандовал Шимченко.
Мамин и Поярков встали к стене спиной, вплотную друг к другу.
– Именем советского народа, за проявленные трусость и предательство приговариваются к высшей мере социальной справедливости – расстрелу, – громогласно отчеканил Шимченко.
