Чтобы оборона была крепкой, ей необходим крепкий тыл. А тыл подземного гарнизона отнюдь не способствовал укреплению обороны подвала. Все эти растерянные, охваченные тревогой люди, подверженные панике женщины, голодные, плачущие ребятишки создавали атмосферу крайней нервозности, невольно угнетавшую бойцов. Исправить эту ситуация не мог даже решительный Баснев.
Но он попытался. На 17.00 был объявлен митинг. В самом большом помещении подвала собрались все, кто мог двигаться. Были также подростки и дети. Стол накрыли появившейся красной материей, на рукавах у многих были красные повязки.
С речью выступил сам Баснев. Твердым, но медленным от еле сдерживаемого кашля, низким голосом старшина сказал, что сдаваться никто не собирается; что в Брестской крепости также идет сражение и голос сражающейся крепости зовет их к борьбе, подбадривает, укрепляет их волю и упорство; что есть надежда на то, что вот-вот с востока подойдут наши войска и снова отбросят врага за Буг, за линию границы; что. защитники вокзала заставляют немецкое командование держать на станции отряд солдат.
Несмотря на то, что говорил Баснев тихо, к концу речи, и он охрип.
Вечером 23 июня в некоторых частях подвала гулко разлеталось эхо взрывов. Немцы методично забрасывали гранаты в окна. Безопасных мест в подвале было немного. Только в глубине помещений, где не было окон. По коридору пройти в полной уверенности, что не попадешь под осколки, было нельзя. В любой момент из любого отверстия могла прилететь пуля и скатиться под ноги граната. Люди настолько привыкли находиться в постоянной опасности, что на очередной взрыв не обращали особого внимания.
Стебунцов повел Мамина и Пояркова к Лизе. Девушку тоже переодели в красноармейскую форму, взамен испорченного платья. Лиза сидела вместе со Славкой, которому от Семена перепал сухарик. Ефрейтор также позаботился и добыл для них охапку соломы. Вообще, Мамин отметил, что со времени их расставания молодые люди стали ближе друг другу. Поярков внимательно выслушал злоключения Кухарчиков.
Во время разговора с ним подошел молодой человек в летной форме. Он был анерексично худ и бледен. Тонкими хирургическими пальцами летчик так стиснул руку Мамина, что тот чуть не вскрикнул. В этом тщедушном теле непонятно как жизнь держалась, но силой он обладал чудовищной.
– Бертов Самсон Пантелеевич, – представился летчик.
Это был спасенный Пилипенко летчик. На голове его еще оставались бинты. Летчик подсел к Славке и подал тому что-то съестное.
– Чо, вы мянэ як малого, – обиделся Славка, но печенье взял.
– Ешь, ешь. Тебе силы понадобятся скоро, – летчик погладил Славку по голове.
У Самсона голос был тихий, вкрадчивый, елейный. Тембр приятный. Но Мамина почему-то бросало в холод от этого голоса. Он как будто открывал своими звуками бездну чего-то темного и ужасного.
– Интересный у тебя говор, летун, – сказал Поярков.
– Я долгое время служил на Дальнем Востоке. Приходилось общаться с японцами. Я же японский знаю. Акцент остался, – объяснил Самсон.
– Интересно, – задумался Поярков.
– Лиза, а почему вы не разговариваете как Славка, на белорусском, – спросил Мамин.
– Ой, я знаете, сколько времени потратила, чтобы на русском четко и хорошо говорить. Уйму.
– А зачем… – начал Мамин и увидел вбежавшую в помещение Надю.
– Там…там…Самсон пошли со мной, – задыхаясь, проговорила она.
Все повскакали с мест и бросились за Надей.
В одном из помещений обвалилась стена от взрыва. Повсюду были разбросан битый кирпич, на месте отвалившейся плиты торчала арматура. Под плитой и кучей кирпича лежала девушка.
– Олеся Загородская. В наше школе училась, – быстро говорила Надя. – Жива!
Из-под обломков была видна только треть туловища девушки. Надя потрогала пульс на шее.
– Но вытащить ее нет сил, – сказала Надя, стоя перед телом на коленях. – Ей ноги стеной придавило.
– Осторожно, – внезапно произнес Поярков, схватив за ворот Славку и отодвинув в сторону. Он показал пальцем на противоположную стену. – Стена едва держится. Чуть дохни на нее – и разом обрушится.
Все с ужасом посмотрели на покрытую трещинами стену. Она действительно держалась на добром слове.
Вокруг девушки собралось уже человек пятнадцать. Она пришла в себя и тихонько постанывала. Принялись осторожно убирать кирпичи.
– Семнадцать лет, – сказал кто-то.
– Жить хочется, – ответили с другой стороны.
– Красивая… уж больно девка-то красивая! – произнес третий.
Поярков и Мамин тоже приняли участие в работах. Так случилось, что судьба одного человека, до этого момента никому не известного, вдруг стала источником всеобщего сострадания, и люди озабоченно следили за этой чужой судьбой, в которой была выражена судьба всех. Им всем, может, суждено остаться в этом подвале, сгинуть под обломками перекрытий вокзала, исчезнуть неизвестными, не похороненными, как могло случиться с этой девушкой. Спасти ее означало дать шанс себе. Если она останется жива, значит у остальных появиться шанс спастись. Люди остервенело, но аккуратно убирали груды бетона, стирая в кровь пальцы, и думали только об одном – только бы выжила.
