Причина в русской смекалке. Да, именно так. Русский не просто безрассудно, отчаянно дерется. Он зачастую делает это изощренно, со вкусом. А связано это с общим укладом жизни русского на протяжении уже нескольких веков. Понимаете, доктор, обычная жизнь русского давно является не жизнью, а выживанием. Причем выживанием в абсурдных и не совместимых с жизнью условиях. Это не временная приходящая, это константа. Тут без смекалки никуда!
И к смерти он относиться с куда большей иронией, чем другие, потому что умирать ему приходится каждый день. И по многу раз! Начиная с 13 века русский живет вопреки, а не благодаря. Вопреки всему. Вопреки установившимся правилам, вопреки условиям и здравому смыслу. Причем вопреки – это вера в успешное окончание дела! Вот такое упование на русский авось! И русский верить в это! Поразительнее всего то, что это работает!
Поэтому безнадежная, с точки зрения немца, ситуация для русского только начало, когда он рассчитывает на авось, Бога и свой смекалистый ум.
Русский героем становится не потому, что хочет прославиться. Он герой по жизни! Каждый прожитый день его – подвиг!
Поэтому вам никогда не одолеть нас. Наша правда всегда будет бить вашу!
Вы, доктор, догадываетесь, что проиграете. Вы предполагаете, а я – знаю!
Согласитесь, как будет не по-русски, мне – русскому офицеру сдаться на милость того, кого я победил.
Кранц помолчал некоторое время, что-то обдумывая.
– Ну, как знаете, – промолвил разочарованно доктор.
В кабинет неслышно кто-то вошел. Поярков это понял по вдруг появившемуся сквозняку. Невидимым мостом он соединил дверной проем и дупло камина. Из камина потянуло сырым подвальным духом.
Кранц взглянул на вошедшего, и мотнул головой в знак вопроса.
– Все в порядке, господин доктор, – ответил голос позади Пояркова. Голос показался ему знакомым.
Мимо полковника прошла женщина, туго затянутая в серый однобортный китель войск СС. Она прошла через весь кабинет и остановилась у кресла доктора. Потом развернулась.
Брови полковника поползли вверх. Перед ним стоял Летун. В пошитом на женский лад мужском кителе унтерштурмфюрера. На левом рукаве блестел вышитый орел с расправленными крыльями, узкие погоны отдавали серебристым светом, на черных петлицах отражались справа два Зига, а слева три ромба, выстроенных по диагонали.
– Гутен Абенд, комрад Поярков, – растянувшись в улыбке, произнес Летун.
– Где Славка? – вскрикнула Лиза.
Доктор закинул ногу на ногу.
– Прости, милая. Встреча немного откладывается. Но я выполню обещание. Ты скоро увидишься. Ты поможешь ей? – обратился он к Летуну.
Тот кивнул.
«Все. Вы трупы», – мысленно произнес полковник.
Поярков резко сместился назад влево, мгновенно оказавшись позади одного из охранников. Одновременно, он накинул левую руку ему на шею и сжал между подмышкой и предплечьем. Шея хрустнула практически сразу. Правой рукой Поярков уже расстегивал кобуру, когда Кранц вскочил и, не целясь, выстрелил с пояса. Пуля попала в верзилу в форме Бранденбург. Справа Шульц целил из автомата. Поярков звериным чутьем уловил чуть заметное движение ствола и резко повернул верзилу к Шульцу. По телу пульсирующее задробили тупые толчки от пуль. Поярков выстрелил. Шульц рухнул. В этот момент тело полковника прожгло слева острой болью, и он машинально повернул грузное тело фашиста в сторону выстрела.
Перед ним стоял доктор и уже не стрелял. Поярков вскинул руку и нажал на спусковой крючок. Пуля предназначалась Кранцу. И деваться ему было некуда. Полковник был уверен, что попадет. Но попал он в Гюнтера, тот самый лейтенант. Который стоял у камина спиной к Пояркову. В последний момент Гюнтер успел закрыть своим телом доктора. Пуля пробила ему скулу, которая сразу же окрасилась в бурый цвет. Гюнтер осел, открывая Кранца. Поярков попытался произвести еще один выстрел, но висящий у него на руке фриц почему-то стал неподъемным. Как-то сразу вдруг его вес на левой руке оказался разрушительным. Поярков не успел понять, как повалился под фрица. Его накрыла стодвадцатикилограммовая туша и он потерял сознание.
***
Плечо жгло и саднило. Мамин открыл глаза и понял, что он лежит, уткнувшись в земляную подушку. При вдохе трава мягко щекотала. Он попытался здоровой рукой оттолкнуться и приподняться. Удалось перевернуться. Над ним висело черное-черное небо, усыпанное нечастыми блестящими звездами. Луна, немного отстранившись от своих вечных спутниц, откатилась в сторону. Ощущался полночный холод. Мамин увидел перед собой подвальное окошко. Стекло осыпалось, и из деревянной рамы торчали углы, словно акульи зубы.
Вокруг было тихо. Мамин подполз ближе и ногами сбил стеклянные сосульки, расширяя вход. Оружие и снаряжение лежало рядом на земле. Значит, после выстрела к нему не подходили. Стрелявший решил, что убил его. Тем лучше. Его не ждут.
Медицинских средств у Мамина не было. Даже бинтов. Поэтому он, превозмогая боль, втиснулся в узкое пространство рамы.
