– Для слова «приказываю» есть соответствующий документ. Он называется Боевой приказ. Директива же – документ, который предоставляет командирам самостоятельно принимать решения, – возмутился Сергеев. – Это означает…
– Это означает, что нести ответственность тоже им придется, – подтвердил его сомнения Тупицын. – Не дурнее паровоза, Алексей Андреевич. Такая обстановка, понимать должен.
Первый секретарь прошелся по кабинету.
– А Коротков, значит, так и не появился, – Тупицын взглянул на Сергеева.
Тот кивнул.
– И сын убит, – он вновь посмотрел на начальника УНКГБ.
– Выясняем, товарищ первый.
В дверь кабинета постучали.
– Товарищ первый, прибыл начальник управления НКВД Овчинников, – доложил секретарь.
– Впусти, – распорядился Тупицын.
В кабинет вошел мужчина в военном френче, без знаков различия, с чубастой зачесанной назад копной желтых волос.
– Рр-разрр-решите доложить, – заикаясь процедил он.
– Василь Григорич, давай без вступлений, – раздраженно сказал Тупицын. – Что у тебя?
– Час назад западнее Волчина, переплыл Буг фельдфебель германской армии.
– Так. Говори, – Тупицын подвинулся к Овчинникову ближе.
– Перебежчик заявил, что в 4 часа утра Германия нападет на СССР, – выпалил начальник УНКВД.
– В ЗапОВО передали? – спросил Тупицын.
– Так точно. Начальником Волчинской заставы объявлена боевая тревога и послано донесение коменданту участка, а через него и командиру пограничною отряда. Командир отряда, насколько мне известно, сообщил о перебежчике в Белосток, в штаб погранвойск, и отдал приказ всем заставам держать под ружьем до 75% личного состава, – продолжил, тяжело дыша, Овчинников.
– Ну, вот видишь. Командующий округом не решается отдать приказ. А начальники заставы решаются, – обратился к Сергееву Тупицын, потирая красные от недосыпания глаза.
– Наступает время маленьких людей, – философски заметил Сергеев.
– А себя ты к какой категории относишь?
– К маленьким. И потому, разрешите идти, товарищ первый. К 3.00 часам подъедут пограничники штаба 17-го погранотряда, с секретными материалами оперативного отдела штаба. Мне необходимо организовать их отправку в Минск, – сказал Сергеев.
– Сергеев, Овчинников объявляйте сбор личного состава. Выставьте посты, согласно плана.
– Есть, – козырнули оба командира и вышли.
Тупицын остался в кабинете. Он присел на кожаный диван, расстегнул ворот рубашки. Устало откинувшись на спинку, он потер вески, подернутые сединой. Закрыл глаза, как он полагал, на минуту, и, тут же уснул.
Ночь выдалась тихая-тихая.
***
Тот самый длинный день в году
С его безоблачной погодой
Нам выдал общую беду
На всех, на все четыре года.
Она такой вдавила след
И стольких наземь положила,
Что двадцать лет и тридцать лет
Живым не верится, что живы.
И к мертвым выправив билет,
Всё едет кто-нибудь из близких
И время добавляет в списки
Еще кого-то, кого-то нет…
К. Симонов
***
22 июня 1941 года, Коденьский мост через Буг, 03.20
Перед рассветом над рекой здесь всегда клубился туман. С бледно-синего неба на просыпающуюся природу ещё смотрела не успевшая закатиться луна. Разряженный воздух тишиной растекался по стеблям луговой травы, огибал капли утренней росы и ложился на землю. От сумеречного неба отражается тонкое серебристое свечение. Широкой гладью волнуется между берегов вода, набегают друг на друга бесконечные волны, далеко, обгоняя взгляд, уносится в горизонт рукав реки.
– Тихо-то як, – сказал старшина Пшенка, поправляя фуражку.
– Да-а, – протянул рядовой Максимов, переминаясь с ноги на ногу.
– Шо, ножиньки затекли? – спросил старшина. Из-под усов скользнула усмешка.
– Есть немного. Роса сегодня, гляньте, что по реке прошелся, – Максимов кивнул на свои ботинки, покрытые опавшей с травы росой, будто он действительно реку вброд переходил. На его безусом лице, с чуть заметным «пухом», не знавшем бритья, краснели две родинки у верхней губы, что придавало его лицу женственность.
– Всю ночь моторы работали. Чего они? – спросил Максимов.
Действительно, ночью хорошо был слышен гул работающих двигателей. В нескольких километрах от границы. Тревожно, нехорошо было на сердце у старшины. Но он не хотел пугать красноармейца, поэтому отшутился.
– Землыцу оратуют. Працовали.
– А под утро, почему замолчали? – не унимался Максимов.
– Зморилысь.
Пшенка с тоской посмотрел на рядового и пропыхтел:
– Терпи, хлопчык. У чатыре змена. Сорок хвылынычек сталось.
Причина тоски у старшины была более, чем основательная. Вечером прошлого дня его с группой в десять человек из разведбата Кудинова отправили сюда к Коденьскому мосту. На усиление. После стычки с немецкими диверсантами под Мухавцом Апанас Григорьевич иллюзий не питал, что бы это могло значить. Война! Это его не пугало. К этому старшина был готов. Одна докука теснила казацкое сердце. Его друг, выкормыш, Лившиц лежал сейчас в медсанбате, а вместо него рядом стоял рядовой Максимов, новобранец, недавно прибывший на границу. Пшенка поправил на плече ремень от автомата и сделал пару шагов по мосту.
