— Еще на день. Я не могу остаться дольше, хотя и очень беспокоюсь за бабушку. Но сейчас настало время для борьбы.
Михаил выслушал его с большим интересом. Ему нравился Мухаммед, он очень ему сочувствовал и даже рассказал, как сам потерял отца, а потом сбежал из России на руках у Ирины и Самуэля.
— Видишь ли, моего отца тоже убили. Я так и не оправился от его потери. Матери своей я не помню, но отца помню хорошо.
Они разговаривали до тех пор, пока небо не окутала беззвездная ночь, под конец взбодрив друг друга разговором о своих любимых. На следующий день каждый из них взял свой курс, Мухаммед обратно в ряды Фейсала для участия в сражениях, а Михаил — по направлению к тому городу, который евреи считали своим.
Теперь прощание с Михаилом далось Самуэлю с трудом. Он ценил его больше, чем ему казалось. Тель-Авив был близко, но еще оставалось ощущение утраты.
— Мне бы хотелось поближе познакомиться с Мухаммедом, — признался Михаил.
— Мухаммед — хороший парень, — заверил Самуэль.
— И знаешь, что я скажу? Я не виню его в том, что он отомстил за отца. Если бы я мог отомстить за своего...
— Теперь ему придется всю жизнь нести груз вины... за смерть этих людей.
— Но ведь он поступил правильно. Бывают в жизни мгновения, когда единственный способ спастись – это умереть или убить, и Мухаммеду не оставалось ничего другого. Если бы я был его другом, то пошел бы вместе с ним.
— Да, то же самое сказал мне и Мухаммед, но не забывай о самом главном: о совести.
Михаил ничего не ответил. Он не хотел ссориться с Самуэлем перед самым отъездом, а потому решил пойти попрощаться с другими обитателями Сада Надежды.
Яков подарил ему несколько книг Достоевского, а Ариэль весьма порадовал скрипкой, которую втайне от него сделал своими руками.
— Скрипка, конечно, не ахти какая, но зато она не позволит тебе нас забыть, — сказал Ариэль, вручая ему инструмент.
Михаил был растроган. Он успел проникнуться уважением к этому суровому человеку, который, как ему казалось, без всякого интереса слушал его игру на скрипке, а по вечерам при свете очага читал книги, который брал у Якова.
Кася подарила ему связанный собственными руками свитер, а Марина — шарф.
— Конечно, в Тель-Авиве не так холодно, как здесь, но я думаю, шарф и свитер все равно тебе пригодятся, — сказала Кася, обнимая его.
Руфь приготовила для него корзину с едой и несколько раз повторила, чтобы он непременно возвращался, если в Тель-Авиве дела не заладятся.
Никто не стал провожать Михаила до дверей, зная, что Самуэль хотел бы проститься с ним наедине.
— Я скоро вернусь, — пообещал Михаил.
— Попробуй только не вернуться, тогда я сам поеду за тобой в Тель-Авив, — угрожающим тоном ответил Самуэль.
— Еще чего не хватало!
— Не забывай писать Ирине, она всегда так беспокоится о тебе.
— Конечно, я всегда буду ей писать.
Они обнялись на прощание, и Самуэль отвернулся, чтобы Михаил не видел, как он расстроен.
А жизнь тем временем шла своим чередом.
1917 год оказался весьма щедрым на события. Однажды в Сад Надежды ворвался Яков, размахивая купленной в городе газетой и возбужденно крича:
— Царь отрекся от престола!
Самуэль и Ариэль тут же подступили к нему с расспросами, а Кася, ко всеобщему удивлению, расплакалась.
— Что с тобой, Касенька? — испугалась Руфь. — Тебе что, его жалко?
— Мне не царя жалко, — еле проговорила Кася сквозь слезы. — Мне нет дела до Николая. Мне нас жалко; нам всем пришлось бежать из дома, чтобы остаться в живых...
Тем временем Яков пересказал содержание статьи в газете: Николаю II ничего не оставалось, как отречься от престола. Теперь никто не мог сказать, что его ждет. В России победила революция, Советы набирают силу, и власти понимают, что с каждым днем все больше теряют контроль над ситуацией в стране.
— Так может, вернемся? — в голосе Каси прозвучали тревога и волнение.
— Вернемся? — ошеломленно переспросил Яков. — Ты хочешь вернуться в Россию? Нет, ни в коем случае, что мы станем там делать?
— Там же победила революция, а если так, то евреям нечего больше бояться. Многие большевики — евреи... А если царь отрекся от престола — значит, он больше не станет преследовать евреев и социалистов — таких, как мы.
— Наш дом — здесь, — ответил Яков. Это — наша потерянная родина, которую мы наконец-то смогли вернуть. Мы — евреи, Кася.
— Вильно — такой красивый город, — прошептала она сквозь слезы.
Ни Самуэль, ни Ариэль, как и Руфь не смели вмешиваться в этот спор между Касей и Яковом. Честно сказать, они по-настоящему растерялись, увидев ее плачущей. Кася, которая никогда не жаловалась, работая от зари до зари, ободряя и поддерживая остальных; Кася, ставшая настоящим оплотом Сада Надежды, теперь беспомощно плакала, как ребенок. А Самуэль думал, что за все эти годы Кася ни разу не дала понять, что тоскует по своему родному Вильно.
— Я напишу моему другу Константину Гольданскому. Он подробно расскажет, что там происходит, а то я что-то не слишком доверяю тому, что пишут в газетах, — сказал Самуэль, пытаясь отвлечь внимание Каси.
— Россия сбросила иго тирана, мы должны это отпраздновать, — заявил Ариэль.
